Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+

Архив Видео Фото № 2 (154) от 2 апреля 2018 г. Подписка Редакция Контакты
150901508915088150871508615085150841508215081150801507915078


Корней Чуковский

Поэт и проза

«17 лет никогда в жизни не повторяются…»

Когда Корней Чуковский хотел поговорить со своими детьми о чем-то важном и волнующем, он писал им письма. Своей дочери Лиде он однажды так это объяснил: «Дорогая Лида. Я не люблю себя во время споров и потому предпочитаю писать». Публикуемые сегодня письма Чуковского сыну Николаю были написаны в те моменты жизни, когда, как считал Корней Иванович, взрослеющий сын особенно нуждается в его советах и поддержке. Первое письмо написано в 1921 году в имении Холомки Псковской губернии, где колония петроградской художественной интеллигенции скрывалась от голода; второе – в 1924 году в Ленинграде.

К.И. Чуковский – Н.К. Чуковскому

10 июля 1921 г., Холомки

Мне хочется дружески, безо всякого задора, уверить тебя, что ты идешь по ложному пути. Пожалуйста, не думай, что вот опять скучный «старого закала» отец привередничает, а взгляни на вещи здраво и просто. 17 лет никогда в жизни не повторяются. Именно в 17 лет формируется человек. Каков он в 17 лет, таков он во всю жизнь. Что же ты такое – в 17 лет? Чудесный малый, искренний и прямой, – верно. Поэт – верно. Не без сведений, – верно. Но, несмотря на это все, ты шалопай. Вот настоящее слово. Ни систематической работы, ни любви к работе, ни жажды знаний, ни выдержки – ничего. И когда я, глубоко уважая и твои дарования, и твою натуру, тяну тебя к труду, к новым интересам, к расширению духовного горизонта – ты кочевряжишься, ломаешься, торгуешься, норовишь увильнуть – к шалопайству. Я твердо убежден, что тебе, поэту, и вообще будущему интеллигенту, огромным подспорьем будет английский язык. Русский, не знающий ни одного иностр. языка, все равно что слепой и глухой. 7 лет, не жалея трудов, я тяну тебя за уши к этому знанию. А ты упирался. А ты бездарно норовил ускользнуть. Ни разу не было, чтобы ты сам, своей волей, захотел узнать, наконец, как следует этот язык, которым я стал заниматься в 17 лет, один, без учителей, без учебников, без всякой поддержки. Да я на твоем месте проглотил бы в одно лето всего Шекспира, Байрона, Мура, Браунинга, а ты вежливо позволяешь мне иногда, из милости, прочитать тебе какой-нибудь английский стишок <…> Уверяю тебя, что поэты делятся на образованных и необразованных. Уверяю тебя, что еще больше, чем англ. язык, рус. поэт должен знать Россию. А Россия – это деревня. Я затем и потянул вас сюда (причем вы все тоже сопротивлялись), чтобы показать тебе (главным образом тебе) русскую деревню, без знания которой России не понять. Я думал, что тебя увлечет крестьянский быт, простонародный язык и т.д. Тебя же увлекло шалопайство <…> А твое отношение к семье! Тебя заставят что-нибудь сделать, ты сделаешь. Но сам – никогда <…> Почему ты никогда не понянчишь Мурку? Или ты думаешь, что Лида обязана возиться весь день с Муркой, губя свое детство, а ты можешь целый день ржать и бездельничать, отделываясь тем, что ты «качал воду».

Предлагаю тебе одуматься. Даю тебе сроку до Петрова дня. После Петрова дня ты должен:

1. Серьезно заняться англ. языком.

2. Наметить программу чтения.

3. Определить точно время занятий и отдыха.

4. Посвятить ежедневно не меньше 2-х часов на помощь семье, которая вся работает, кроме тебя.

И, пожалуйста, определи раз навсегда, друг я тебе или враг <…>

Корней Чуковский с сыновьями Николаем и Борисом

К.И. Чуковский – Н.К. Чуковскому

Вторая половина апреля 1924 г., Ленинград

Милый Коля. Только сейчас урвал минутку, чтобы написать тебе – о твоей свадьбе. Раньше всего скажу тебе то, что ты сам чувствуешь: Марину я люблю и уважаю и уже около полугода вполне примирился с мыслью о вашем супружестве. Но против сейчасного брака протестую всеми моими душевными силами. И вот почему.

Возьмем самое главное: стихи. Это для меня термометр твоего духовного развития. И вот я вижу поразительную вещь: от 1918 до 1922 года ртуть поднимается: ты развивался, рос, крепчал и вдруг остановился. Все, что ты написал за этот год, – есть вариация прежнего. Ни новых тем, ни новых горизонтов. И ты сам знаешь, что причина этой остановки – Марина. Уайльд сказал: «женщины вдохновляют нас на написание прекрасных стихов, но они же мешают нам писать эти стихи». Это, конечно, вздор. Марина не мешает тебе, но в чем же она помогает? Она для тебя – все, она душа твоей души, – это дает ей огромные права, но налагает на нее и страшные обязанности. Чувствует ли она эти обязанности? Понимает ли она, что в ее руках вся твоя судьба как поэта? Приготовилась ли она к тому, чтобы быть женою поэта? Едва ли. Теперь большим поэтом может быть только тот, кто широко образован (как Блок или Гумилев, Пастернак или Ходасевич), или тот, кто хорошо, насквозь, знает страны, города, жизнь, людей (Киплинг, Н. Тихонов и пр.). Остальные – в лучшем случае – Дмитрии Цензоры. Если ты останешься еще год при своих – очень хороших – темах, тебе грозит та же участь. Тебе нужно читать, путешествовать, повысить свое любопытство к людям, странам, культурам, вещам. Это нужно тебе именно сейчас, потому что только в твои годы определяется, творится человек. Оттого я и говорю: ради своего будущего, ради Марины, ради своих стихов – уезжай до осени, один, побродить, пошататься, увидеть новых людей. Ты и не представляешь себе, до какой степени узок и тесен тот круг, в котором ты теперь вращаешься. Этот круг сузится еще больше, если ты женишься сию минуту. Женившись, ты сейчас же принужден будешь думать о скучных вещах, о копейках и тряпках – и тогда прощай поэт Н. Чуковский!

В этом я твердо убежден. Я уверен, что если бы я так рано не попал в плен копеек и тряпок, из меня, конечно, вышел бы очень хороший писатель: я много занимался философией, жадно учился, а стал фельетонистом, по пяточку за строчку, очутился в обществе Карменов и Ольдоров.

Признаюсь, что покупка тобою обручальных колец – испугала меня. Это дурной тон, низменный, пошлый. Не думай, что во мне интеллигентские предрассудки. Нет, я вовсе не хочу, чтобы Марина побудила тебя к покупке Бокля, но кольца… ведь она не за юнкера, не за парикмахера выходит замуж, а за поэта. В этом сказалось даже неуважение ко мне.

Я не намерен влиять на будущий стиль твоей жизни, – но, милый, я вдвое старше тебя, много видел людских отношений – и мне кажется, ни Марина, ни ты – не уважаете единственной вещи, с которой вы вступаете в жизнь – твоего поэтического дарования. Если ты в этот год опошлеешь, сузишься, обнищаешь душой – ты никогда, никогда не наверстаешь утраченного. 20–21 год – решающие в жизни человека.

Уже давно я замечаю в тебе обывательские (для меня страшные) замашки. Ты слишком любишь именины, галстухи, прически, шашки и пр. Ты опоэтизировываешь эту пошлятину, ты говоришь – жить, как другие живут, но другие живут не так. Ни у Баратынского, ни у Тютчева, ни у Лермонтова, ни у Блока – ты не найдешь обывательщины. Их творчество – трагическая борьба с бессмертной пошлостью людской, отторжение от того сплошного Ольгина, которым была Россия. И это – закон, с этого начинается всякое творчество. У тебя установилась инерция – и в жизни, и в стихах – восхвалять «забытье». А потому твои стихи – уже не творчество, а только мастерство. Что сделала Марина, чтобы отвлечь тебя от этой опасности?

Предо мною все время стоит моя судьба: с величайшим трудом, самоучка, из нищенской семьи вырвался я в Лондон – где столько книг, вещей, музеев, людей, и все проморгал, ничего не заметил, так как со мною была любимая женщина. Горе твое, если основой твоей карьеры – будут переводы с английского. Это еще хуже моих фельетонов, на которые я убил мои лучшие годы. Я не вижу ничего противоестественного в том, что жених и невеста, готовясь к долгой совместной жизни, разлучаются на 3–4 месяца, чтобы запастись духовным капиталом. Но после нашего вчерашнего разговора – я вижу, что мои слова не дойдут до тебя. Похоже, что ты действительно дошел до предела – физической страсти, которая совершенно изнурила и опустошила тебя. Что же делать! Если так, то женись, от всей души желаю тебе счастья, но помни, дорогой, об опасности, о которой я пишу тебе в этом письме: об опасности незаметного заплесневения души. Тебе нужны героические усилия, чтобы не подчиниться той нечеловеческой пошлости, в которой теперь утопает Россия. Ты верным инстинктом всегда выбирал себе хороших друзей – Познера, Арнштама, Леню Месса, Тихонова, – но тебе нужно выбираться из старого круга и найти новых. Этого я и ждал от твоей кавказской поездки, т.к. в этом году в Крыму, на Кавказе будет вся московская талантливейшая богема. Упустить этот случай – страшно. Ведь в будущем году у тебя, вернее всего, будет ребенок, а ребенок для тебя в твои годы – могила. Если же ты соберешь столько денег, что поедешь на Кавказ с женой, то там вы будете так поглощены друг другом, – что самые драгоценные люди пройдут мимо вас, как в тумане.

Теперь второй вопрос: о деньгах.

Признаюсь, я ждал, что наступит минута, когда ты будешь помогать семье, дашь возможность отдохнуть и мне, и маме. (Твоя мама заслужила отдых; ты и не подозреваешь, как горька и мучительна была ее жизнь: она, ради семьи, закопала свою молодость в Финляндии, нигде не была, ничего не видела, думала – только о вас.) Теперь ты уходишь от нас – и, конечно, ты сам понимаешь, что при всем желании я, даже на первых порах, не могу снабдить тебя деньгами.

Вот и все. Я не говорю нет, но в моем да есть несколько сомнений и боязней, которые я счел своим долгом не скрыть от тебя. А ты поступай так, как ты чувствуешь. Я верю и в тебя, и в твои чувства. Я верю, что та связь, которая есть у нас с тобой (и у тебя с мамой), с годами не порвется, но окрепнет. Поэтому если ты с Мариной, несмотря на это письмо, решишь, что тебе нельзя не жениться сейчас, что ж, я не буду в отчаянии. Но подумайте, попробуйте протомиться до осени, если, конечно, вы согласны со мной, что это сделает вас крепче для будущего.



Социальные комментарии Cackle