Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+
Архив Видео Фото № 1 (153) от 12 февраля 2018 г. Подписка Редакция Контакты
150591505815057150561505515054150521505315051


Елена Герчук

КАК ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ

«Это было замечательно весело!»

О том, как вырабатывался язык книжной иллюстрации в детской книге 1970-х годов, как проходило начало «свободного плавания» в детском книгоиздании и для кого оказалась ценностью свобода 90-х, мы поговорили с Еленой Герчук – художником книги, журналистом, преподавателем.

– Ваше выступление на Нон-фикшн было посвящено детской книге 90-х годов – явлению удивительному и пока еще не совсем изученному. У книги 90-х были предшественники? В области детской книги и, может быть, не только детской…

– Разумеется. И даже не только книги. Книга – вещь очень сложная, комплексная: текст, картинка, предмет, – и ни одна из этих составляющих не может вырасти на пустом месте, это все явления культуры, а культура – это всегда процесс. Боюсь, что всех предшественников мне не удалось бы даже перечислить: за какое явление культуры предыдущих лет ни схватись, от «квартирных» выставок до самиздатской поэзии, от научно-популярных брошюр до газет эпохи перестройки и гласности. Но я все-таки книжный художник, меня эти книги интересуют прежде всего с точки зрения их визуального языка, и я думаю, что эти два вопроса – книга вообще и книга как картинка, как изображение – стоит разделить.

– Мне представляется очень интересной тема детской книги как территории свободы. Подобно тому как поэты в советское время уходили в перевод, художники уходили в детскую книгу – это была и возможность заработка, и своеобразное «бомбоубежище»?

– Вы так жестко сформулировали вопрос, что мне остается только ответить «да» или «нет». Но я Вас перехитрю и отвечу шире: в советское время – во всяком случае, в мое, позднесоветское, 1970-е – 80-е годы, – художники уходили не только в детскую книгу. Искусство книги вообще оказалось свободнее станкового искусства; возможно, высокому начальству оно казалось чем-то «прикладным», несерьезным. В книжной графике можно было позволить себе много такого – и стилистического, и тематического, – что в станковой графике, а тем более в живописи, не допускалось. Случалось, что на выставках работ художников книги экспонировали свои работы графики и даже живописцы – достаточно было сказать, что это, мол, иллюстрация к чему-то такому… ну, чего никто не читал. Что же касается заработка – да, конечно; но нужно помнить, что детские книги тогда выпускали всего два столичных издательства: «Малыш» и «Детская литература», – и некоторые республиканские. То есть, желающих заработать было значительно больше, чем возможностей это сделать, постоянного заработка это не давало.

Фото Андрея Рушайло-Арно

– Потом пришла перестройка. Очевидно, новые книги нового, свободного времени требовали и другого изобразительного языка. Он уже существовал к тому времени или его приходилось изобретать заново?

– Частично я уже ответила на этот вопрос в начале нашего разговора: конечно, никакое явление культуры не возникает на пустом месте. Даже то, что казалось новым – сам факт использования этого языка в детской книге – тоже абсолютно новым не было: в детской книге в 1970-х работали уже такие всемирно известные теперь деятели советского авангарда, художники-концептуалисты как Илья Кабаков, Виктор Пивоваров, даже Юло Соостер, хотя и не так активно. Но эти же художники начинали свою «книжную» деятельность в компании Юрия Соболева, художника и художественного редактора, замечательного организатора, еще в 1960-х годах привлекшего их всех к работе в издательстве «Знание» и в журнале «Знание – сила». То есть этот язык иллюстрации разрабатывался для науки, для современной, не Ньютоновой, а Эйнштейновой науки, не постигаемой одним здравым смыслом. Получилось, что языки сюрреализма, психоделики, сложных ассоциаций здесь были разрешены по необходимости, просто потому что без них в этой науке ничего нельзя понять. Ну а раз уж они были разрешены, то стали пробивать себе дорогу и дальше. В научную фантастику, которая была невероятно популярна. А оттуда понемножку и в художественную литературу вообще. И в детскую. Очень понемножку. Но язык уже был создан, его использовали и развивали художники уже следующего поколения. Гариф Басыров, Юрий Ващенко, Леонид Тишков… Это уже действительно был язык, а не отдельные явления, он жил, развивался, оставалось только его применить к новой реальности.

Илья Кабаков. Иллюстрация к книге Яна Бжехвы «Академия пана Кляксы»

– Этому всплеску нового визуального языка были аналоги в истории книгоиздания? Можно ли его сравнить с тем, что происходило с детской книгой (и не только с детской) в 20-е годы?

– Можно, но с осторожностью. Конечно, и 1920-е, и 1990-е – это годы упоения внезапно обретенной свободой; и, конечно, в такой ситуации разумным представляется бросить все силы на воспитание в новом духе, для новой жизни новых, неиспорченных поколений. Но в 1920-х и конструктивистская стилистика, и, что важнее, идеология коллективного практического труда, создавшие знаменитую «производственную книгу», вообще все тогдашние воспитательные идеи были делом государственным. Эта книга – и не только книга, были же и «новые» игрушки, игры, песенки – не просто разрешалась, а очень активно насаждалась. А в 1990-х новая детская книга и вообще воспитание детей государство совершенно не интересовали, этим занимались частные лица. Кстати, радуясь в первую очередь тому, что впервые могут что-то делать не как государственные служащие, а именно как частные лица.

– На рубеже 1980-х – 1990-х произошли два очень важных события – в 1989 году вышел Закон о кооперации, который разрешал частное предпринимательство, а в 1990-м – Закон о печати и других средствах массовой информации, ликвидирующий Гослит и фактически отменявший цензуру, что означало начало свободного плавания для книгоиздателей. Как оно проходило?

– О, это было замечательно весело! Никто ничего не умел, но все хотели издавать книжки. Потому что читать-то все очень хорошо умели. И поэтому точно знали, что нужно издать: все, что хотелось прочесть. Все, что появлялось в самиздате, в тамиздате, что нигде не появлялось, а было знакомо по отрывкам, по пересказам. Буквально все мои знакомые занялись издательской деятельностью, не имея о ней ни малейшего понятия. Каждому приходилось объяснять, что у книги должен быть художник, даже если в ней нет картинок. Но ведь и мы сами, книжные художники, тоже ничего не умели. Мы привыкли работать в государственных издательствах, где есть художественный редактор, технический редактор, производственный отдел, – а тут нужно самим ехать в типографию, самим объяснять, что и как нужно сделать, какая бумага, какая обложка… Так что первые независимые издательства ужасных уродов выпускали. Сейчас даже смешно в руки брать. А к детским книгам, цветным, иллюстрированным, разумеется, это все в еще большей степени относится.

– Были ли издательства и читатели 90-х готовы к этой новой детской книге и к той изобразительной свободе, которую она с собой несла?

– И снова ответ оказывается гораздо шире Вашего вопроса.К этой книге и ее свободе были готовы немногие, и именно те, кто уже был свободен к этому моменту, кто, собственно, эту свободу и создавал, каждый в своей области: в искусстве, в науке, в политике. Но ведь это же можно сказать и о всей ситуации 1990-х годов в целом: свобода оказалась ценностью для тех, кто уже был свободен, для прочих же – катастрофой. А несвободных людей всегда больше, чем свободных, несвобода – очень комфортная вещь.

– А куда потом делась детская книга 90-х?

– Это частично объяснено уже в ответе на предыдущий вопрос. Нам казалось, что свободе обрадуются все, и эти все немедленно начнут покупать своим детям наши новые, для свободных детей и их родителей изданные книжки. Мы же привыкли к советским тиражам, стотысячным. Первые книги 1990-х годов такими тиражами и издавались; а сколько их было нужно? Пришлось отвыкать от советской привычки издавать книги «для всех», открывать для себя понятие своего читателя, считать этих своих чуть ли не по головам. Сама идея, что книгоиздание – это бизнес, что нужно считать деньги, изучать спрос, что нужно продать весь тираж вот этой книги, чтобы иметь возможность издать следующую, – этому всему нужно было еще уложиться в наших головах, хоть и свободных, а все же воспитанных на плановой советской экономике. На это требовалось время; думаю, что первые независимые издатели новых детских книг за это время просто разорились. Но зато на их плечах подросло следующее поколение – я не возраст имею в виду, а опыт, – научившееся не только производству, статистике и бухгалтерии, но и тому, что читателя к книге нужно приучать, подводить исподволь, воспитывать долго и старательно. Вот на книжной выставке-ярмарке «Нон-фикшн», где мы с Вами встретились, этим занимаются много и, по-моему, очень успешно.

Андрей Мартынов. Иллюстрация к книге «Вредные советы» Григория Остера

– Есть ли в сегодняшнем детском книгоиздании новые векторы развития и новые имена, которые Вас радуют?

Называть новые имена всегда опасно: может быть, человека хватит на одну-единственную хорошую книжку, а может быть, он пойдет развиваться в какую-нибудь совсем другую сторону. Что же касается векторов, то меня радует, пожалуй, обилие познавательных, научно-популярных книг для детей, причем для всех возрастов, и для самых маленьких, и для подростков. Как немолодого человека меня должно было бы радовать обилие переизданий «добрых старых книжек», но как специалиста оно меня настораживает: конечно, бабушки с удовольствием купят их своим внукам, но с таким ли удовольствием внуки будут их читать, да и много ли в них поймут? Впрочем, вот издатель Илья Бернштейн выпускает такие книжки с подробным комментарием, это очень интересная затея; но и у него, кажется, комментарий больше для взрослых, чем для самих детей.



Социальные комментарии Cackle