Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+
Архив Видео Фото № 13 (151) от 6 декабря 2017 г. Подписка Редакция Контакты
1503315032150301502915028150271502615025150241502315022

первый выпуск Татьяны Михайловны Великановой, 1989–2000
Надя Плунгян

Ученики – о Татьяне Великановой

На отношения с ней оценки не влияли

На переломе перестройки в 57-й школе был организован экспериментальный класс под руководством А.К. Поливановой. Она пригласила Т.М. Великанову, только что освободившуюся из казахстанской ссылки – она была арестована в 1980-м за антисоветскую деятельность, связанную с изданием «Хроники текущих событий». Татьяна Михайловна взяла руководство нашим классом в 1989 году и оставалась руководителем до 9-го или 10-го класса, преподавала алгебру и геометрию. Насколько я понимаю, до этого учителем она не работала.

В старших классах я, как и многие мои одноклассники, перешла в спецкласс, но мы продолжали общаться между собой и периодически старались ездить с Т.М. в поездки и походы (она любила русский Север). Сложилась нетипичная ситуация, когда несколько классов – математический, гуманитарный и класс общего потока оказались связаны между собой благодаря одному учителю. В 1998–2000 она периодически лежала в больнице, мы по своей инициативе ходили ее навещать, старались в силу своего понимания принести ей какое-то интересное чтение.
В начале девяностых дети интересовались политикой. В нашем классе шли нешуточные дебаты, партии, выборы старосты и даже дежурных. Помню Союз Милиции и Партию любителей хороших оценок (по аналогии с Партией любителей пива, которую тогда зарегистрировали). Я тоже выдвигалась с дурацкой программой. Друзья рассказывали, что такие игры происходили и в других школах. Тем не менее мало кто из взрослых мог спокойно и открыто говорить с детьми о политике и об общественной жизни, не становиться в позицию ментора. Татьяна Михайловна обладала большим тактом и вдумчивостью, это производило впечатление. Довольно открытые разговоры о политике она начала, по-моему, с первого класса. Видимо, это отразилось на нашей независимости. Например, классе в восьмом мы добились того, что нам заменили неприятного учителя права, потребовали извинения от учителя биологии, который зачитывал на уроке детские записки, смогли дать отпор физкультурнику, который вломился в раздевалку, и так далее. Примерно год у нас в классе функционировал собственный почтовый ящик, по которому дети из других классов общались друг с другом. Появилось какое-то понимание, что можно добиваться изменений, которое во многом сформировало меня как человека.
Мы ходили в походы, иногда в долгие, ездили в разные города по России, были в Карелии и на Соловках. В этих поездках всегда было много разговоров, обсуждали политические и социальные вопросы, Татьяна Михайловна давала высказываться и много делилась информацией. Для меня это было заметным шагом в осознании того, что такое общество, как выглядит роль человека в обществе. Становилась ясна изнанка каких-то процессов. В одной из поездок я упомянула, что прочла в старом «Огоньке» рисованный дневник Евфросинии Керсновской, и Татьяна Михайловна между делом рассказала, как этот документ был впервые опубликован при ее участии, как она держала в руках рукопись. Представления о советской истории у меня тогда были фрагментарными, но именно тогда я задумалась о значении архивов и о личном вкладе исследователя в историческое знание. Одна из историй, которую она часто рассказывала, была о женщинах из ИПЦ (Катакомбная церковь истинно-православных христиан), которые вместе с ней сидели. Их стратегией был полный саботаж любой работы, начальство с этим справиться не могло. Запомнилось, что при разнице политических взглядов она с симпатией, уважением и интересом отмечала разные способы сопротивления. Собственно, сейчас я думаю, что «Хроника» во многом была инструментом по выявлению реальных социальных групп, из которых состояло советское общество.
Говорили (я не знаю, так ли это), что в советское время она принципиально не скрывала на работе своих политических взглядов.
Я училась по алгебре ужасно, помню, что получала даже единицы (верх возмущения). Однако на отношения с ней оценки не влияли, не было ни малейшего (принятого в этой школе очень массово) презрения к «гуманитариям» или сарказма на эту тему. Этические оценки она могла давать поступкам детей, но не их личностям.
Татьяна Михайловна во многом принадлежала к советскому послевоенному поколению, которое не признавало права на уязвимость. Было видно, что она делает определенную работу, пересматривая собственную жесткость, в частности, она была среди немногих взрослых в моей жизни, кто искренне признавал свою неправоту перед детьми. Внутренняя борьба соединила в ее характере почти противоположные качества. Вера в возможность разумного решения любой проблемы сочеталась с иронией, а несгибаемость характера – с неожиданным теплом. При этом она была достаточно закрытым человеком.
Одной из постоянных областей ее интереса (тоже нетипичной для этого поколения) было инклюзивное образование. Татьяна Михайловна дополнительно занималась с некоторыми детьми после уроков и среди прочего занималась профилактикой травли в классе, посвящала этому отдельные занятия, объясняя, что недопустимо нападать друг на друга и издеваться. Это происходило с переменным успехом, но, сравнивая с другими классами, я могу сказать, что нигде такой последовательной позиции учителя не видела, и тогда вообще подобные разговоры были чем-то новым, как и ее идея уважения к личности ребенка. Возможно, во многом поэтому наш класс не потерял свою индивидуальность после того, как примерно половина учеников ушло в параллельные спецклассы: даже наоборот, туда стало интереснее приходить. Мальчик, с которым она занималась, в результате поступил в вуз, заметно опередив по результатам лучшего ученика гуманитарной параллели.
В начале нулевых, когда я уже закончила школу, у Татьяны Михайловны был конфликт с администрацией, который она, кажется, проиграла. Дирекция пыталась ввести систему рейтингов для учащихся. В учительской висели списки учеников, учителя ставили каждому баллы за учебные или человеческие качества. Установить подлинную причину низких баллов было, конечно, невозможно. Фактически это было узаконенное отношение к детям как к материалу, снижающее качество учебного процесса. Она публично высказалась против, многим учителям это запомнилось.
Вообще Татьяна Михайловна сторонилась начальства и педагогических звезд. В коллективе она занимала свое собственное место. Активно общалась на темы новых подходов к образованию с теми, у кого не было права принятия решений – например, с учительницами младших классов и молодыми учителями. С коллегами, как и с детьми, она выработала постоянную дистанцию и, в отличие от других учителей, никогда не заводила с детьми персональную дружбу или особые отношения. Один раз, уже после выпуска, пригласила в гости весь класс сразу. Она также не вела себя с детьми заискивающе или покровительственно, что я потом нередко видела в том числе в инклюзивных школах. Я мало знаю о том, как она разрабатывала свою программу по математике, но в целом ей было интересно, что происходит с детьми. Она пришла в школу с четкой целью – дать доступ к политическому сознанию новому поколению, и она ее выполнила.
Ее деятельность не встречала понимания в диссидентских кругах. Там считали, что ей надо заняться политикой, а она отвечала, что школа – это не менее серьезное занятие, и ее ученики еще себя проявят. Этот скепсис я неоднократно слышала от людей из тех кругов и после ее смерти. Думаю, что в последнее десятилетие своей жизни она смогла разбить самые основания спецшкольных стереотипов, утверждая, что уважение к детям является главным ключом к нормальному учебному процессу, и что в самом признании ребенка личностью содержится политическое действие.
Татьяна Михайловна держалась независимо, материнского «уюта» от нее не исходило, но был поток своеобразной симпатии и любви, в котором ощущалась подлинность. Несмотря на периодические конфликты, она не пыталась вешать на детей свои проблемы. Я поняла это в старших классах, когда другие, вроде бы заслуженные, учителя просили провожать их до метро, ревновали к чужим урокам, обсуждали «поведение» или одежду того или другого ученика при всем классе, передразнивали и унижали детей, объединялись против учеников с их родителями и тому подобное.
Я не думаю, что бывают идеальные учителя, и не считаю ее идеальным учителем. Возможно, она так и не справилась психологически с последствиями ссылки и конфликта с КГБ. У нее бывали вспышки гнева. Были моменты, когда она не знала, как поступить. Однако она была человеком, который понимает свои собственные недостатки, постоянно работая над поставленной задачей. Я чувствую глубокую и постоянную признательность, что она была в моей жизни.

Эта фотография сделана после нашего выпуска дома у Татьяны Михайловны




первый выпуск Татьяны Михайловны Великановой, 1989–2000
Аня Шварц

Совершенно особенный человек в моей жизни

Татьяна Михайловна – совершенно особенный человек в моей жизни. 

Я училась у нее с 1-го по 7-й класс, а потом ушла в математический, но ощущение целостности нашего класса вокруг нее сохранилось до 11-го. Как так получилось? Она никогда не была мягкой, но всегда заботливой, решительной, очень четкой и одновременно чуткой. Ну и, конечно, безапелляционная моральная оценка. Уверенная и надежная, никаких компромиссов. Как-то несколько человек в классе подговорили остальных прогулять урок программирования. В ходе разбирательства мы стали говорить «да это все они…», пытаясь сказать, чья это была идея. Обсуждение прогулянного урока было полностью прекращено. Зато подробно и строго рассказано, что такое доносительство и почему это недопустимо.
Про многие вещи она «знала как надо», но это знание не было навязыванием, если кто-то «знал» иначе, ТМ всегда слушала и критично относилась к своему знанию. Если только это не был принципиальный момент. Например, как-то в походе зашел разговор, как готовить кашу. Она предлагала делать соленый геркулес и сладкую гречку. Так было в лагере. Всегда. Но, конечно, большинство предпочли наоборот – так и сделали. В другой раз на перекусе кто-то отказался от своего бутерброда. Она очень категорично сказала, что так никак нельзя: «Что же ты заставляешь нас делить теперь твой бутерброд на 17 частей!? Если не хочешь, то надо сказать об этом заранее. А теперь ничего не поделаешь».
Еще очень важное, что осталось навсегда, как точка отсчета, это правило «не поддаваться панике». Как-то во время поездки в Углич домик, в котором мы остановились, атаковала местная шпана. Они пытались выманить девочек на улицу, раскачивали не слишком крепкий дом, кажется, кидали камни в окно. Все боялись, в том числе сопровождавшие нас взрослые, назревала паника. Татьяна Михайловна очень резко оценила весь этот переполох, собрала детей у себя в комнате, поставила музыку. Нет ничего лучше, чем не обращать внимание на тех, кто хочет привлечь к себе внимание, говорила она. Будьте независимыми.

В походе

Мы учились в начальной школе по особенной программе, экспериментальной, у нас не было учебников, не было прописей. Была кардинально отличная от обычной школы программа. Например, считалось, что нам не нужна таблица умножения и столбики. Татьяна Михайловна не могла с этим согласиться и делала по-своему. В итоге наш класс был самым успешным по математике, шесть человек впоследствии поступили в математический класс, а это очень много. Многие из ее находок именно как учителя по математике я использую в работе: оказалось, что это замечательные педагогические находки, которые напрочь отсутствуют в российских учебниках – уравнение вводится через весы, таблица умножения не зазубривается, а выучивается через использование, причем в обе стороны: от произведения к числу и от числа к произведению, числа и их делимость изучаются на числовой оси и т.п. Все эти наработки я использовала при создании курса на образовательном портале Учи.ру, сейчас им пользуется более миллиона учеников. Мне невообразимо приятно думать, что находки Татьяны Михайловны таким образом распространились и продолжают жить. Но главное, наверное, это индивидуальный подход: Татьяна Михайловна заботилась об успехе каждого ребенка, каждому писала в тетради что-то приятное, а также что надо сделать, чтобы заниматься лучше, над чем поработать.
Мне хорошо давалась математика, и у ТМ для нас, хорошо успевающих учеников, всегда были дополнительные задачи на перфокартах, то есть никогда не было такого, что надо было скучать, все время движение вперед. Помню, в 4-м классе я распорола ногу и попала в больницу – специально подготовленные перфокарты с задачками от Татьяны Михайловны тут же оказались у меня! Вечерами на продленке в школе мы сидели с ней и разбирали решение кубика Рубика. Она никогда не говорила решение, но давала все более и более сложные позиции, предлагая мне открыть самой алгоритм.
Но работа с детьми никогда не была для нее только обучением, это было воспитание в полном смысле этого слова: во втором классе на день рождения я получила в подарок ириски и зубную щетку – пришлось взять в привычку регулярно чистить зубы. А в 9-м классе мы поехали на Соловки. Там пошли в музей, посвященный ГУЛАГу на Соловках. Музей произвел на меня большое впечатление. Но еще большее на меня произвела Татьяна Михайловна в нем. Помню, ходя по залам, я встретилась с ней взглядом и машинально улыбнулась. Ответный молчаливый взгляд настолько однозначно дал мне почувствовать неуместность улыбки в этом месте, что это было похлеще всего музея и любых объяснений.
А уже после конца школы Татьяна Михайловна стала время от времени попадать в больницу из-за сложностей с сердцем, мы ездили ее навещать. И тогда-то наконец она рассказывала нам всю свою историю, историю своей семьи и вообще многое про советское время и жалела, что недостаточно говорила с нами про все это в школе. А еще рассказывала про курдов, про басков и крымских татар, малые народности и их самоопределение – это то, что волновало ее в самом начале 2000-х.



Социальные комментарии Cackle