Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+
Архив Видео Фото № 13 (151) от 6 декабря 2017 г. Подписка Редакция Контакты
1503315032150301502915028150271502615025150241502315022


Анна Поливанова

коллеги – о татьяне великановой

Человек в высшей степени поучительный

Мне довелось работать с Татьяной Михайловной в тесном сотрудничестве в течение трех прекрасных лет. Примечательно начало. Освободившись в 1987 году и вернувшись в Москву, Татьяна Михайловна обратилась ко мне с вопросом, не могу ли я «взять ее на работу в школу». Да кто я такая?

Правда, я руководила тогда так называемыми экспериментальными классами в знаменитой 57-й школе. Под моим началом был один класс (переходил из первого во второй) и половинка пятого. Эксперимент предполагалось расширить, и нужны были учительницы младших классов. Но брать на работу было вне моей компетенции, брать или не брать мог только официальный директор – Сергей Львович Менделевич. А если Менделевич откажет? С каким лицом я буду сообщать об этом Татьяне Михайловне, мол, не берут с такими анкетами, а я работаю там? Мне – уходить? – ой, ой, ой! Ну и попала я! Но не таков был Менделевич, и не таково было время. Менделевич спросил со своей очаровательной сверхкраткой улыбочкой: «Надеюсь, статья политическая?», я – да, Менделевич – тогда берем. Набрали класс, стали работать. Я оказалась в определенном смысле начальницей Татьяны Михайловны.

Школа 57 всегда была элитной, а в этот класс набежало много детишек либеральной интеллигенции, всем ужасно хотелось вырваться из туфты и немыслимой фальши советского школьного стандарта. В наших классах свобода была не номинальная: мы могли делать все что угодно – устранить форму с пионерами и октябрятами, устранить парты, стенгазеты и завтраки с котлетками, устранить таблицу умножения, чистописание, дневники и отметки и т. д. и т. п. Так уж сложилось, наши классы в 57-й представляли собой «пилотный эксперимент», разведку перед началом всесоюзной коренной реформы средней школы, ведущейся силами академии не педагогических наук под руководством академика Евгения Павловича Велихова. Реформа эта победоносно двигалась под флагом увлекающего всех и понятного всем вплоть до политбюро тезиса о глобальной компьютеризации школы, обещавшей перестройку всего образования. Рассказывали, что М. Горбачев вызвал Е.П. Велихова и спросил, а что нужно сделать, чтобы таких катастроф, как Чернобыль, больше не было. И Велихов якобы ответил: систему менять надо, образования, с первого класса. А Вы можете провести реформу? Могу, якобы ответил Е.П. Велихов. И собрал ребят, заручившись мощной поддержкой и финансами в самых, самых верхах. Так начался наш эксперимент.

В те годы ветер перестройки гулял повсюду и продувал все насквозь, врываясь даже в школьную практику: в учительскую ворвалась манера бросать куртку на диван, директор стал приходить в школу в джинсах, а Евгений Павлович вникал в то, как же дети могут постичь учение о падежах и зачем им это надо, и почему им вредно учиться читать по слогам и считать столбиком.

Прошу у Вас прощенья за долгое молчанье,
За быстрое прощанье, за поздние слова…
Нам время подарило пустые обещанья;
От них у нас, Агнешка, кружится голова.

Мы поверили в грядущую свободу хотя бы потому, что понимали – второго шанса поверить не будет, а лучше поверить и разочароваться, чем не поверить никогда... Мы бросались в обольстительные объятия свободы, как в объятия коварного любовника – ну бросит, ну обманет, да хоть минута, да наша, до конца.

Мы могли сидеть в маленькой, грязненькой, душной учительской с порванным линолеумом и мебелью, притащенной частью из дома, частью с помойки... Мы часами обсуждали бесконечные мелочи и тонкие детали учебной кухни: надо ли переправлять детям зеркальные написания букв в октябре или подождать до второго полугодия, надо ли говорить детям, что «существительное отвечает на вопрос “кто, что”», почему некорректна система определения падежей по вопросам, когда давать детям калькуляторы и т. п. Еженедельно коллективом в 5–6 человек рассматривались все работы детей, обсуждались и обосновывались оценки, разрабатывались сценарии уроков... Сочинялись, редактировались, прорешивались задачники. А потом – набрать (на машинке), подклеить картинки, отксерить в 22 экземплярах и идти в класс... Никаких готовых учебников, рабочих тетрадей и прочих учебных материалов не было. Все создавалось сновья и шло в экспериментальный класс с колес. Уж если эксперимент, так эксперимент. А готового хоть мало-мальски подходящего не существовало.

Нам всем это нравилось... Ну во-первых, это правда очень интересно, а во-вторых, мы же верили, что мы отрабатываем педагогические технологии на ве-е-есь Советский Союз!!!

Татьяна Михайловна и по жизни, и по профессии своей математика имела строгий, формально организованный ум и педантично организованный образ жизни. Проверке, раскладке, регистрации детских работ и заданий Татьяна Михайловна посвящала чуть ли не 100% времени, остающегося от классных часов и совместных заседаний. Как всякий учитель, Татьяна Михайловна верила, что от качества ее работы зависит качество урока, от качества урока – качество усвоения учениками преподносимых знаний, от качества усвоенных знаний – качество человека, гражданина, общества. И проделывала эту колоссальную работу Татьяна Михайловна с каким-то пронизанным иронией чувством удовлетворения от добросовестной работы. И «служила Господу с весельем». Этим своим весельем, самоиронией Татьяна Михайловна необыкновенно помогала всем нам, своим сотрудникам – усталым многодетным теткам, обремененным заботой о куске хлеба, о портянках для ребят...

Здесь мне хочется процитировать слова друга Татьяны Михайловны Юлия Кима: «И делает это не только с достоинством, но с каким-то особенным внутренним душевным весельем и радостью, которая выдает в ней человека глубочайшей души и правильного отношения к жизни. Потому что люди рождены на этот свет для радости. И она находит ее в такого рода служении обществу. Я всегда в последнее время на вопрос, где гражданину в сегодняшнее время найти поприще, где особенно требуется его гражданская позиция и самоотдача, в первую очередь называю поприще учительское».

Летняя лингвистическая школа, 1993 год

Подкармливаясь той радостью, которой не жадно одаривала нас Татьяна Михайловна, я все дивилась – откуда у этой немолодой женщины, перенесшей нешуточные угрозы, страхи и преследования, нешуточные лишения и тяготы разлуки, откуда в ней эта радостность, столь убедительная для окружающих? Секрет открыл и сформулировал другой друг Татьяны Михайловны, Александр Павлович Лавут, близко знавший Татьяну Михайловну с молодых лет. Татьяна Михайловна умела жить с чистой совестью. Упрямство, цельность и крепкая воля позволяли Татьяне Михайловне поступать всегда так, как она считала нужным. К дурному она не могла прикоснуться прямо-таки в каком-то физическом смысле.

Поучать, читать нотации, объяснять, что хорошо и что плохо, – не стиль Татьяны Михайловны. Она молча переживала ложь, до тех пор пока эта ложь доставляла неудобства только ей самой. С улыбочкой ехала на первый урок заменять учительницу, поднявшую ее в семь утра, якобы приболевшую, якобы потерявшую ключ от дома и т. д. Но если ситуация не замыкалась на одной лишь Татьяне Михайловне, она бросалась защищать честь мира как львица.

Вот один эпизод из нашей совместной работы. Татьяна Михайловна, следуя своим педагогическим убеждениям, во многом со мною не соглашалась. Например, она считала, что нужно учить таблицу умножения, решать задачки про пароходы и заучивать правила про «жи-ши пиши через и», ну а я считала, что все перечисленное – абсолютное зло и в наших классах запрещено к употреблению. Завязывалась какая-то интрига, и по сценарию этой интриги в каких-то начальственных верхах должно было быть совещание, на котором мои оппоненты должны были выступить против моих методических принципов. Было известно, что Татьяна Михайловна не согласна со мной и согласна с моими оппонентами. Вдруг в школе некая учительница из оппозиции приглашает Татьяну Михайловну на означенное совещание, полагая, что в ней, в Татьяне Михайловне, оппозиция найдет горячую поддержку. Татьяна Михайловна, обрадовавшись поводу выступить в академической дискуссии, решила справиться на всякий случай, приглашена ли я (автор и защитник инакомыслия). Услышав в ответ, что Поливанову даже не поставили в известность, Татьяна Михайловна сказала кратко: я не поеду.

Татьяна Михайловна производила впечатление человека, в которого встроен какой-то гироскоп порядочности, отмеряющий беспощадно каждый миллиметр отступлений. Но самый удивительный дар Татьяны Михайловны – способность действовать «одним видом», «одним присутствием». При Татьяне Михайловне не то что сказать, казалось, и подумать-то что-то не совсем благородное по отношению к кому-нибудь было физиологически невозможно. Татьяна Михайловна была человек в высшей степени поучительный; поучительность эта дорого стоила, а именно той до конца честной жизни, которую она жила.



Социальные комментарии Cackle