Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+

Архив Видео Фото № 9 (118) от 19 мая 2015 г. Подписка Редакция Контакты
145811458014583145791457814577145821457614575145741457314572

О том, зачем взрослому человеку психотерапия и как связаны психотерапевтические практики и образование, мы поговорили с Татьяной Морозовой, кандидатом психологических наук, практикующим психологом.



Татьяна Морозова

психотерапия

Быть в контакте с собой

– Татьяна, я знаю, что ты в последнее время, с одной стороны, много работаешь с клиентами как психотерапевт, а с другой – постоянно консультируешь коллективы детских садов по вопросам обустройства развивающей образовательной среды. Скажи, чем измеряется успешность психотерапии? Удовлетворенностью клиента: «Я получил, что хотел»? Или есть другой критерий, который ты используешь в своей работе?

– С человеком в ходе терапии происходит много изменений: он, например, обретает способность выдерживать напряжение сложных неприятных ситуаций, перестает страдать от конфликтов или стрессов, по-другому начинает выстраивать отношения – в том числе, что особенно важно, с самим собой. Ведь когда человек приходит на терапию чаще всего? Когда привычные схемы взаимодействия замкнулись, и непонятно, где искать выход. Психотерапевтическая работа позволяет эти схемы проявить, объективировать и понять, насколько они действительно полезны для жизни.

То есть за тем, что раньше казалось обычным стечением обстоятельств, человек начинает видеть смысл и закономерности?

– Примерно так. Понимаешь ли, на уроках в школе нам передают разные средства действия – но преимущественно (если не исключительно) с объектами: учат читать, формулировать мысли, считать. Что касается простейших схем взаимодействия с другими людьми, то мы чаще всего берем их из семьи, дорабатываем в разных подростковых баталиях, интригах, первой любви и прочих «опытах быстротекущей жизни». А вот места и времени на освоение средств и способов взаимодействия с самими собой, как правило, нет. Что такое «я»? Каков мой личный внутренний материал? Как накопленный опыт влияет на мои сегодняшние суждения и решения? В ходе хорошей терапии человек фактически получает языки описания своего «я» через рефлексию – событий внутреннего мира и способы взаимодействия с собой.

Очень интересно, а что это за языки и какие средства бывают?

– Объективная трудность в том, что единой психотерапевтической канвы нет: подходов масса. Хорошо подготовленный психотерапевт умеет совмещать разные описательные модели, объяснительные принципы и практики. Так как психотерапевты так или иначе работают со смыслами, их язык часто изобилует метафорами («послание», «внутренний ребенок», «слив» и т.п.), которые вполне эффективны, но еще недостаточно теоретически разработаны. К слову сказать, одно из основных психотерапевтических направлений – психоанализ – занимает весьма неопределенное положение. С одной стороны, это не наука, так как многие моменты психоанализа принципиально не поддаются экспериментальной проверке; с другой стороны, разные специалисты, работающие с одним случаем, приходят к очень высокой степени согласованности в понимании проблемы и того, что будет полезным в данной ситуации. При этом внутри одного только психоанализа за последние десятилетия развились несколько взаимоисключающих теорий, в каждой из которых есть важные для практики вещи. А есть еще Мюррей Боуэн и его единомышленники, которые разработали системный семейный подход, где базовой единицей считается не отдельный человек, а его семья. Здесь клиент может исследовать, в какой системе (семье) он рос, какую функцию он как элемент системы выполнял, каким правилам подчинялся, как это все повлияло на его характер, убеждения и способ выстраивания собственной жизни. Но есть еще и масса других моделей.

В любом случае все эти языки очень сильно расширяют представления человека о самом себе, он постепенно начинает разбираться в структуре и механизмах работы собственной психики. Это сильно меняет жизнь.

Телесно ориентированная терапия какое-то время развивалась как самостоятельное направление (также с большим количеством внутренних течений). Но сейчас специалистам все очевиднее становится необходимость интеграции в работе телесных, эмоциональных и интеллектуальных процессов клиента.

Часто вместо неприемлемого поведения – кусаться, драться, обзываться – ребенку запрещают чувствовать – злиться. И как только в ситуации, например, конфликта у человека поднимается здоровая злость, чтобы отстоять себя, он начинает ее всячески обходить: отказываться от интересных предложений, чувствовать себя виноватым или обиженным, манипулировать, лежать с температурой.

Связь тела, эмоций и ума настолько сложна и тесна, что едва поддается описанию.

Тем не менее исследование собственных процессов, их переструктурирование и новая интеграция оказываются очень важны. Работа по интеграции возможна с разных сторон: мы можем исследовать свое поведение, мысли, настоящие эмоции (не обиду и вину, как в нашем примере, а злость), а можем пойти через тело и обнаружить, что в каких-то местах оно очень гибкое, а в других – будто совсем неживое.

Можешь привести примеры, как это – «неживое»?

– Есть очень много исследований на эту тему. Телесный рисунок дает богатый диагностический материал. Бывают очевидные проблемы телесности: «защитное ожирение», болезненный контроль питания, попытки спрятать половую принадлежность, намеренное причинение страданий своему телу и т.д. Или вариант, когда все разнообразие жизни будто уходит в интеллект, человек большую часть времени проводит в идеях, а тело служит только «переноской» для головы. Признаков много: человек носит одежду из неприятных для кожи тканей, сидит в неудобной позе, не замечая этого, а потом скачет на отсиженных ногах, не чувствует пространство вокруг себя, сшибает все на своем пути, может спать в перетягивающей тело одежде.

А бывают и менее очевидные вещи: неподвижный таз, зажатая шея, вялые стопы и кисти, не сгибающиеся пальцы рук. Ощущение, будто психика поставила определенные части тела или группы мышц на ручной тормоз, они практически не поддаются растяжкам, физическим тренировкам. Словно она боится доверять определенным участкам тела, боится получить от них ощущения. Телесные зажимы представляют собой мощную диагностическую картину – можно получить много информации, в том числе о том, какой опыт у тела был.

Идет речь именно о телесном опыте? То есть такие вещи обязательно означают пережитое физическое насилие?

– Не только. Важен опыт эмоциональный прежде всего. Страх, испуг однозначно «застревают» в мышцах. Отвержение, неприятие со стороны родителей –чаще всего тоже. Например, то, что касается грудной клетки. Зажим в этой области (сутулость, свернутые плечи) – симптом запрета на собственные потребности: «я не могу ничего хотеть», «мои потребности ничего не значат». Такие вещи обязательно отражаются в телесном рисунке.

В таком случае массовый сколиоз на выходе из школы у детей может означать не только то, что приходится долго сидеть за не очень удобными партами?

– Каждый случай надо рассматривать отдельно. Но, честно говоря, в нашей стране вообще большая беда с тем, что касается оценки и самооценки. Когда к нам в Россию приезжают терапевты-телесники, у них обычно волосы на голове шевелятся. Они всегда спрашивают – что у вас здесь с грудными клетками?

– И каков ответ?

– Ты понимаешь, прямых доказательств нет, конечно. Но в качестве гипотезы вполне можно предположить, что у нас оценивающее воздействие, прежде всего воспитательное, в семье и школе изначально выстроено более жестко.

То есть дело в жестких внешних оценках взрослого? Ты полагаешь, что это может быть взаимосвязано?

– Да, к сожалению, у нас все еще очень сильна традиция «выживать, а не жить». Я работаю с воспитателями в детских садах, родителями и постоянно сталкиваюсь с дикой тревогой: «Что значит обратить внимание на чувства, на потребности? Что значит “хочу”? Есть “надо!”. Нужно уметь быть строгим к себе, не раскисать, не быть тряпкой, не плакать, нужно отказываться, если что, и жертвовать последним». У родителей и воспитателей все еще очень мало опыта контакта с собственными чувствами.

Даже продвинутые родители и воспитатели зачастую накладывают запрет на так называемые плохие эмоции: нельзя грустить, нельзя злиться. Ребенок принимается только тогда, когда он хороший, веселый, бодрый и здоровый. Все остальное подлежит немедленному исправлению. Это, конечно, связано с тем, что сам взрослый плохо выдерживает собственную злость и агрессию, не в контакте с ними. Когда рядом кто-то злится, взрослый человек испытывает сильный дискомфорт и, следовательно, запрещает.

– Вот ты говоришь, что у человека нет места, где бы он освоил средства и способы взаимодействия с собой. Может быть, именно с этим дефицитом связано сегодняшнее изобилие так называемых профессий сопровождения? Никогда такого количества подобных позиций не было, а сейчас разнообразие просто поражает воображение: психотерапевты, психологи, тьюторы, коучи, тренеры, фасилитаторы, медиаторы. Как ты думаешь, это компенсаторное явление в культуре? Или человеку в любом случае нужен внешний профессионал, чтобы разбираться с проблемными ситуациями?

– Я думаю, что в большой степени это явление компенсаторное. Но вообще вопрос неоднозначный. Понимаешь, недостаточно еще опыта и знаний в самих этих практиках. Например, есть работа психологов с детьми. И вот сюжет, например: психолог работает с ребенком, у которого развод родителей тяжело пережит, или еще что-то ранено и болит на ранних этапах, прямо в горячей точке. Ребенок отыгрывает: в игре переживает опыт спасителя, наказывает обидчика, интегрирует эту работу в свое «Я», получает много психологического ресурса. Он научился в игровой реальности с собой взаимодействовать, говорить «нет», появились ресурсные фигуры, которые его защищают. Значит ли это, что в дальнейшем все очень хорошо сложится и больше никогда ему, уже взрослому, помощь не понадобится? Наверное, гарантии нет. Есть, допустим, позиция, что терапия может быть адекватна только после 25 лет, когда у человека уже появляется в руках какое-то количество личного опыта, отношение к нему и готовность что-то менять. Но окончательного ответа на вопрос, когда психотерапевтические интервенции становятся наиболее продуктивны, нет.

Самоотношение складывается постепенно, по ходу проработки многих болезненных тем. Одна из самых смешных интернет-шуток последнего времени: «Жила-была маленькая девочка, и однажды темной-темной ночью ей исполнилось 47». Это очень узнаваемо. Человек обнаруживает лет так в 40, что в его жизни много всего происходило: его прибивало к разным людям, идеям, деятельностям, кто-то приходил в его жизнь, кто-то оставался, кто-то уходил, оставлял после себя детей или только книги в квартире. Но все как будто само собой, не я «автор», не я хочу, не я говорю «стоп», не я решаю, не я делаю – какой-то неясный субъект и ничья ответственность. Ведь очень мало людей, допустим, в контакте со своим талантом, хотя каждый однозначно талантлив. Однако большинство работает на нелюбимых работах.

– Почему это так, ты считаешь?

– Нет ни места, ни времени, где бы могло произойти расщепление переданного родителями и другими взрослыми ребенку материала: это нужно, полезно, классно, ресурсно, вытягивает меня в сложных ситуациях; а вот это – лишнее. Отвержение, оценочные суждения, все эти «да что ты можешь?», «кому ты нужен?», причем чаще всего не словами сказанные; насилие. К травмам вообще наиболее долгий путь. Все это необходимо прорабатывать, чтобы личность становилась цельной, без «зон отчуждения», естественно красивой и интересной. Талант очень связан с нашей способностью присутствовать в самой жизни, переживать ее, а не запихивать в схемы.

– А вот вопрос с межпоколенческими сценариями? Насколько человек действительно может их преодолеть?

– Тема про межпоколенческую передачу информации очень давно в психологии существует. Основная идея в том, что на нас оказывает влияние информация не только из своей жизни, но и из рода: от мамы, бабушки, прабабушки; папы, дедушки, прадедушки. Эта информация может быть словесно передана, а может «считываться» ребенком через какие-то мимолетные действия, ритуалы и традиции, живущие в семье, отношение к еде, к застолью, к мужчинам в семье, к власти. Такие тонкие коммуникационные нюансы очень сложно проанализировать, тем более самостоятельно. Бабушка или прабабушка, допустим, не говорит открытым текстом, что все мужчины предатели: всегда уходят. Но при этом так громко про это думает, что не «услышать» невозможно. Или, допустим, семья уже вроде бы забыла про давнее раскулачивание, но все невольно вздрагивают, проходя мимо людей в форме. Давний пережитый семьей трагический опыт трансформируется в особое отношение к фигуре, обличенной властью. Казалось бы, такого случая, чтобы пришла полиция и как-то плохо обошлась, на памяти ныне живущего поколения и нет, а вздрагивание внутреннее есть. Раскопки этого информационного потока давних времен, как правило, имеют смысл.

Что может являться травмой, кроме очевидных вещей: избиений, инцеста, издевательств?

– Это основные причины. Плюс отвержение матерью. Другое дело, что физическое и сексуальное насилие не всегда выглядит как насилие с точки зрения взрослого. «Пьяный папа вдруг решил порычать над манежиком» – для внешнего человека это может показаться проходной ситуацией, а у ребенка психика еще очень неглубокая, подобных вещей не выдерживает. Папа оценивает физическую привлекательность дочери, подглядывает в душе, мама спит в одной кровати с сыном-подростком, как бы потому, что квартира однокомнатная, – таких ситуаций великое множество. В России мало данных статистики по этой проблеме, но работа с детьми в школе и в саду показывает, что, к сожалению, это очень частые сюжеты.

Давай еще о ситуации в школах и садах поговорим. Знаешь анекдот такой печальный: что бы у нас ни делали, получается автомат Калашникова. Так вот, мне кажется, что с образованием в некотором смысле та же история. Какие образовательные технологии и модели ни внедряй, когда дело доходит до локального детско-взрослого взаимодействия, то все равно, как правило, доминирует авторитарный жестко оценивающий манипулятивный стиль общения. Почему, как тебе кажется?

– Да, это так. Работая со школами и садами, видеть это больно. Причин, на мой взгляд, несколько. С одной стороны, взрослые плохо сдерживают свою агрессию и скатываются на крики, угрозы или даже рукоприкладство просто потому, что перед ними маленький ребенок, и он не может запретить им этого, не может поставить границы, сопротивляться. Но даже если не брать крайние проявления, все равно мы видим, что воспитатели свободно говорят, что есть любимые дети в группе, а есть «противные». Вопрос, который я регулярно с воспитателями проясняю, – «есть ли место для любви в детском саду?». Одна из ключевых проблем в том, что у педагогических работников нет разграничения между личностной и профессиональной позицией. Профессиональная позиция не предполагает, что кто-то кого-то любит. Продавец в магазине не любит своих покупателей, врач не любит пациентов.

– Убеждение, что учитель должен любить детей, издавна культивируется. Это перенос родительской позиции? Учительница – моя вторая мама?

– Мне сложно сказать. Но именно эта неправомерная склейка любви и профессиональной позиции представляет большую проблему и причину многих слез. Есть, конечно, и другой уровень обсуждения этой темы. Зрелые люди, которые действительно могут выдерживать очень высокую, прежде всего общечеловеческую, планку отношений, могут говорить о любви к ребенку как уникальному существу в общегуманитарном плане. Но это совсем иной разговор и иное понимание любви, не как эмоциональной привязанности к тому или другому воспитаннику. Если воспитателю какие-то дети в группе нравятся, а других он не любит, это, конечно, подписание акта о своей профессиональной несостоятельности. Однако пока в основном воспитатели об этом говорят свободно, на голубом глазу.

Недавно в московском саду на прогулке столкнулась с ситуацией: ребенок увидел свой самокат, на котором он приехал из дома, и захотел покататься. Но воспитательнице это неудобно, и она ему отвечает, дословно: «Хотеть – это дома. А здесь ты будешь делать то, что я скажу». Металл в голосе. Злобное шипение, раздражение. Запреты: «Как ты села, ты же девочка», «Солдаты не плачут, ты же мальчик». Все это – свидетельства того, что взрослый не в контакте с собой. Честно говоря, человек, который в гармонии со своими потребностями, сколько бы у него ни было детей в группе – 30, 40 или 150, не сможет так ответить. У него слов таких в голове нет. Как бы там чужие потребности тебе ни докучали, все равно это вопрос организации деятельности, а не оправдание проявления власти и насилия. У взрослых нет глубинного принятия своих потребностей, нет глубинной уверенности, что наше несовершенство – совершенно нормально. Отсюда проистекает неуважение к детским идеям, неверие в детское творчество.

Может, тогда подготовка специалистов для детских садов и начальной школы должна включать в себя курс психотерапии?

– Мне кажется, эта идея правильная. И международная практика показывает, что воспитание и обучение в дошкольном возрасте находят все больше точек пересечения с определенными психотерапевтическими идеями. Например, в Дании есть сады, где все воспитатели обязаны, нанимаясь на работу, подписать контракт и пройти курсы терапевтического толка. Там они осваивают определенные техники и погружаются в работу со своим личным материалом – это обязательное условие. Непроработанный личностный мусор будет однозначно сливаться на окружающих, и в первую очередь на тех, кто не может сопротивляться и ставить границы.

Беседовала Анастасия Белолуцкая

Социальные комментарии Cackle