Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+

Архив Видео Фото № 3 (112) от 17 февраля 2015 г. Подписка Редакция Контакты
14491144901448914488144871448614484144851449214483144821448114480


Владимир Бацын

«Познай себя»

А у меня было так

Пролог

Перед читателем – не автобиографические воспоминания и уж тем более не исповедальная проза. Задача автора – чисто учебная: попытаться предъявить самого себя в качестве наглядного пособия. Отстраниться от собственного детства и отрочества, чтобы публично прокомментировать их. Провести, так сказать, «экскурсию по себе».

Почему я согласился? А потому, что не считаю свой «кейс» уникальным. Детей, которые, подобно мне, «подавали надежды» и пережили массу увлечений, ни одному не отдаваясь полностью, – миллионы. Типичность моей ситуации также и в том, что ни одно из этих увлечений даже мне самому не казалось чем-то устойчивым, преемственным, «сквозным» – они волнообразно сменяли друг друга: палеонтология – и рисование, кукольный театр теней – и астрономия, классная стенгазета – и нумизматика… Типичны и мои родители, которые, подобно миллионам других пап и мам, хотели как можно скорее направить метания своего отпрыска в «правильное русло».

Единственное в моем тогдашнем «я», что, пожалуй, можно было бы отнести к не слишком массовому признаку – это легкость в учении. Мне всегда было удивительно и непонятно, как это вообще возможно – плохо учиться? Как это возможно – идти в школу без удовольствия? Слушать учителя без интереса? Отвечать у доски без восторга? Я бессменно был старостой класса, в двенадцать лет самодеятельно водил товарищей по залам Музея изобразительных искусств, получал призы на районных физических и математических олимпиадах и соревнованиях по бегу и ни разу не прогулял ни одного урока. Если бы тогда велись ученические портфолио, моя папка, скорее всего, была бы неподъемной. Так или иначе, но все десять школьных лет я был круглым отличником и получил в итоге золотую медаль.

Вы скажете, что это замечательный результат и что вы были бы рады иметь такого ученика. Не торопитесь с оценкой: десятилетний триумф стремительно сменился катастрофой соизмеримой длительности. «Золотой» результат скрывал никуда не годное качество полученного образования – вернее, той его стороны, которая сегодня называется социализацией. Впрочем, слово «катастрофа» не из моего лексикона – оно из лексикона моих родителей и их знакомых. Сегодня это называется кризисом идентичности. Но тогда я не знал такого объяснительно-успокоительного термина. Я просто полностью потерял себя. И именно в этом состоянии смею претендовать на роль «наглядного пособия».

Генезис кризиса

Итак – можно ли назвать одаренным ребенком этого мальчика, разбросанно и неглубоко увлекающегося всякими пустяками и в то же время отлично успевающего в школе? Сейчас, шестьдесят лет спустя, я не рискнул бы дать на этот вопрос положительный ответ. Думаю, к моему типу гораздо лучше подошло бы определение «способный», «обладающий потенциалом» или что-то в этом роде. Если микроскопические элементы одаренности и были, то проявлялись они настолько неярко, робко, исподволь, что заметить, а тем более поддержать их мог бы, наверно, только очень чуткий на такие вещи человек. Что с того, что купанию в реке он предпочитает чтение «Илиады» и «Одиссеи»? Что с того, что он записался в Кабинет школьника Исторического музея? И вправду: ну много ли на свете детей, не увлекающихся греческими богами и героями? Не коллекционирующих марки и монеты? Не лазающих по осыпям в поисках окаменелостей или черепков?

И контрольный вопрос: можно ли в подобных «проявлениях» усмотреть признаки человеческой натуры, достаточные, чтобы отнестись к ним всерьез, как к некоему системообразующему началу собственного сына? Особенно если на дворе – эпоха научно-технической революции (рубеж 1950–1960-х годов), а ты, отец, – успешный инженер-конструктор военной техники и твоя мечта – увидеть сына в степени доктора физико-математических наук?! Какие, к черту, монеты, какие боги и герои, какие черепки?! Должен быть интерес к детекторным приемникам, к телевизионным схемам, к устройству только что купленного автомобиля «Москвич», наконец!

Несколько слов о папе. В семье царил его культ. Его авторитет был непререкаем. Он принадлежал к категории людей, которых называют «сделавшими себя». Будучи старшим сыном в патриархальной семье, он, несмотря на социальные трудности тридцатых годов, первым из пяти братьев и сестер получил высшее образование и прошел путь от авиационного техника до заместителя главного конструктора опытного военного завода. Он был мастер на все руки. Самоучкой выучился играть на гитаре, мандолине и балалайке и в качестве колыбельных пел мне «В глубокой теснине Дарьяла» и «Светит месяц». Одно время так же самодеятельно увлекся масляной живописью и по журнальной иллюстрации копировал картину И. Шишкина «Сосны, освещенные солнцем». Потом страстно отдался строительству дачи и сам выстругал все оконные рамы.

Любил ли он искусство? Уверен, что да, но его эстетическое чувство и общекультурный потенциал не получили должного развития. Несколько раз он возил меня в Останкинский дворец и в Архангельское – они стали самыми сильными впечатлениями моего детства.

Быть его сыном было трудно. Он был недосягаем в своем абсолютном превосходстве. То, что занимало меня, казалось ему совершенными пустяками, и он не скрывал этого. Частые и длительные командировки, полная поглощенность неведомым мне делом делали наше общение всё более эпизодическим, и вскоре оно приобрело сугубо воспитательный характер: папа стремился обратить меня в свою «веру». Отчуждение росло. И наступил момент, когда единственным аргументом, снимавшим остроту несовпадения позиций, осталась моя школьная успешность.

Синдром хронического отличника

Отличник отличнику рознь, и мои суждения на этот счет заведомо крайне субъективны. Быть лучшим, чтобы «не осрамить фамилию», – эта установка была усвоена мною очень рано. Когда в третьем классе случилась первая случайная «тройка», чувство стыда было столь сильным, что я не мог идти домой. Пошел в церковь, поставил свечку, помолился об отпущении греха и, облегчив сердце, обрел силы пережить позор. (Чтобы закрыть эту тему, скажу, что к пятому классу детская вера в бога исчезла навсегда.)

Учиться было легко и интересно. Получение пятерок по всем предметам никогда не было самоцелью – они были важны только как индикаторы успеха, как публичные маркеры привычной нормы: «Володя Бацын – самый первый». И в этой позиции была опасность, которую я не почувствовал.

Речь идет о постепенном и невольном усвоении ложного представления о успешности человека исключительно как о достижении им некоего формального соответствия своих знаний, результатов деятельности, способов поведения и т.д. неким общепринятым (и, возможно, где-то даже фиксированным) социокультурным нормам и стандартам. Другими словами, я стал соотносить себя не со своим собственным представлением о том, каким я хочу себя видеть, а с внеположенными, задаваемыми извне требованиями ко мне как к ученику (скорее даже как к функции ученика). Я вынес свою субъектность за пределы своего «я» и объективировал ее в отношениях к себе со стороны «внешних оценщиков», самыми референтными из которых для меня тогда были учителя и одноклассники. А в их глазах я «шел на медаль», а это непреложно доказывало, что я нахожусь на уровне максимальных «рамочных» требований.

Разумеется, мне и в голову не приходило, что стоит этой «рамке» измениться, и почва тут же уйдет из-под ног. Наоборот, к семнадцати годам я фактически отказался от самого себя как от точки опоры своего «я». «Я-внутренний» оказался полностью подавлен «я-внешним», который словно установил над ним тотальный контроль, так что я сам перестал понимать, который из них «я-настоящий».

Да, я много читал, ходил в музеи, с удовольствием совершал велосипедные поездки по достопримечательным местам Подмосковья, но это не было сознательным строительством себя, не сопровождалось критическим интересом к смыслам и целям, которые как раз и ищутся в книгах и путешествиях. Эти впечатления были нужны мне не для самого себя, а для предъявления вовне.

Папу настораживала моя учебная легкость, за которой он не без основания подозревал поверхностную легковесность, и постоянно повторял, что жизнь есть преодоление трудностей и что легкие пути никогда не ведут к серьезным результатам. В жизни приходится делать не то, что хочется, а то, что требуется. Я перечил, заявляя, что можно найти дело, которое легко уже потому, что любимо, и получал в ответ: любое серьезное дело – трудно, и чем оно труднее, тем, следовательно, серьезнее и достойнее. Вершителем самого серьезного и достойного дела был, разумеется, он сам, а поскольку никакого представления о других столь же серьезных и достойных делах и людях у меня не было, его живой и близкий пример становился железобетонным аргументом. Так было принято решение о моем поступлении в Московский авиационный институт.

Это был во всех отношениях совершенно ошибочный шаг. Мало того, что никакого реального представления о специальности «системы управления летательных аппаратов» я не имел, но даже и не попытался «заглянуть в будущее», чтобы хотя бы в самых общих чертах представить, чем придется заниматься. Сегодня я поставил бы себе тогдашнему такой диагноз: «высшая фаза прекраснодушного инфантилизма». Но драматизм ситуации был многократно усилен раздвоением внутреннего психологического стержня между «хочу» и «должен». Мало того что они роковым образом не совпадали, ужас был в том, что мое «гуманитарное хочу» было крайне размыто и не осознано, а «инженерное должен» – предельно конкретно и императивно. И потребовалось немалое время, чтобы сперва понять, что никакого императива нет и что инженером я категорически не хочу становиться, а потом – чтобы понять, кем же я все-таки хочу себя видеть и чем заниматься. На это «обретение себя» ушло девять лет.

«Из глубин»

В таком состоянии человеку нужно «доверенное лицо», которому можно послать сигнал SOS, – закадычный друг, «значимый взрослый», психолог, всепонимающий мудрый старец. У меня такого «лица» не было.

В то время, как и многие в этом возрасте, я начал писать стихи. Они сохранились. И сейчас, работая над этим материалом, я вспомнил о них и перечитал. Слабые, наивные, подражательные и претенциозные, они, честно говоря, не заслуживают публикации. Но, будучи живыми свидетельствами, помогут, возможно, воссоздать портрет героя. Вот два текста из моего юношеского «творческого наследия» (для экономии места воспроизвожу их не четверостишиями, а единой строкой). Первое написано в девятнадцать лет, второе – два года спустя.

«Не наделен я даром провиденья, богов знакомых и в помине нет, треножник пифии не дан мне при рожденье, обычным смертным я увидел свет. Но как мне жаль, что я не прорицатель, что в жизни даль не в силах заглянуть, что ввек мне не поведает Создатель, где им начертанный моей судьбины путь! Я должен сам сквозь тернии продраться, увидеть путеводную звезду. Но ведь могу же там я заплутаться? Что будет, коль звезды я не найду? Погибну я, в тех терниях затерян, в холодном мраке канут в Лету дни. Скажите, боги, что мой выбор верен! Но снова, как всегда, молчат они…».

«О нет, не тем, что мы зовем душой, руковожусь я в жизни одинокой: рассудок – поводырь и недруг мой, рассудок хладный, мрачный и жестокий. Я им горжусь, его страшуся я. Люблю его, его же ненавижу. Бреду за ним тропою бытия, но Вифлеема своего не вижу. Рассудок потушил звезду мою. Я им обманут, и ему не верю. Но, как младенец, я не сознаю свою великую и страшную потерю.

Вот тот предел, где ныне стражду я. Двуликим Янусом на этот мир взирая, от всех бегу, всех презираю я – и жажду поцелуя, умирая. Как смутен мир! Как странно всё вокруг! Какие неприветливые лица! Ужель не разоврется черный круг? Ужели вновь звезда не загорится?

Не загорится?! О, тогда возлечь я захочу в алькове у Прокруста. Мне ложе коротко. Извольте же отсечь не ноги – голову: в ней стало слишком пусто. Самоубийца! Жалкие слова я прошепчу в предсмертном покаянье: «Катись, катись, безумца голова, – хозяин твой нашел свое призванье!».

Много позже, наслаждаясь чтением Библии, я дошел до 129-го Псалма: «Из глубин воззвах к Тебе, Господи, – услыши глас мой!». А ведь тогда, сочиняя свои алармистские стихи, я и не подозревал, что эпиграф к ним существует уже две с половиной тысячи лет!..

Мораль сей басни

Теперь попытаюсь сделать из рассказанного вывод – в общем-то, вполне банальный. Детство и отрочество – зона повышенного риска, особенно если ребенок «сам не знает, чего хочет», а родители знают это очень хорошо еще до его рождения. Риск многократно возрастает, если «номенклатура» интересов и склонностей ребенка оказывается «неправильной» с точки зрения его родителей и они начинают «выправлять несоответствие». Это чревато как минимум хроническим внутрисемейным конфликтом, а как максимум – общими тяжелыми психическими издержками и, что самое печальное, – деформацией (а то и ломкой) жизненной траектории любимого существа.

Тысячи раз говорится об уважении к личности ребенка. Я бы специально сказал о трепетной чуткости к тем усилиям, которые ребенок прилагает, созидая свою личность. Ему требуются для этого непредсказуемо разнообразные «строительные материалы» – прежде всего эмоциональное, интеллектуальное и творческое участие взрослых. Но это участие не должно быть ни навязывающим, ни подавляющим. Умные взрослые обязаны понимать, что они ровным счетом ничего не знают (заведомо не могут знать) о специфике тех богатств, с которыми их чадо пришло в мир. Но не менее важно также понимать, что эти богатства – не некий отмерянный потенциал, а неисчерпаемая (до поры до времени) способность к саморасширению, саморазвитию, к безграничной экспансии своего становящегося «я». И родительская «квалификация» тем выше, чем органичнее они умеют «растворяться» в ребенке, соучаствуя в этой экспансии и стремясь создать для нее режим наибольшего благоприятствования.

Бесталанных детей нет. Но у большинства потенциальные способности тонким слоем «размазаны по тарелке». Причем диаметр этой «тарелки» порой столь велик, что родителям бывает неимоверно трудно заметить, как их ребенок «проявляется» в деятельности (интересе) на какой-то дальней периферии их собственного опыта или представлений (а тем более – за их пределами). Не встречая поддержки, эти деятельности и интересы (т.е. сам ребенок) угасают.

Так давайте не забывать этимологическую основу слова «воспитание». Давайте учиться создавать питательную среду детства!



Социальные комментарии Cackle