Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+

Архив Видео Фото № 2 (111) от 5 февраля 2015 г. Подписка Редакция Контакты
14477144761447514474144731447214471144701446914468


Владимир Бацын

Я так вижу

Пьяный мужик под забором

Этот номер «ВО» посвящен фильму Андрея Звягинцева «Левиафан», который 5 февраля вышел на широкий экран. Фильм стал первой в истории отечественного кинематографа лентой, приобретшей поистине скандальную известность, которая сопровождается к тому же резкой поляризацией оценок и многочисленных комментариев. Именно поэтому редакция не считает себя вправе остаться в стороне от обсуждения этого выдающегося произведения мирового киноискусства – но обсуждения специфического. Хотя, как известно, фильм не рекомендован к просмотру лицами моложе восемнадцати лет, трудно предположить, что порожденные им полемические волны не затронут старшеклассников. Разумеется, и они сами, и учителя могут обратиться к публикациям в СМИ и социальных сетях. Но, насколько можно судить, их авторы не рассматривают фильм в образовательном, педагогическом дискурсе. Цель этого номера как раз и состоит в том, чтобы взглянуть на «Левиафана» преимущественно именно с этой точки зрения.

Первое, с чем я столкнулся, став учителем, было удручающее равнодушие большинства моих учеников (особенно старшеклассников) к изучаемому материалу. Не отсутствие интереса – он временами ярко вспыхивал, особенно если мое объяснение казалось им увлекательным, а именно равнодушие как отсутствие собственного отношения – осмысленного, структурированного и выраженного в некой позиции.

Здесь уместно признаться, что мое историческое образование не было педагогическим. Классический университет не готовил школьных учителей. Поэтому я не знал ровным счетом никаких способов, приемов и технологий. И в возникшей ситуации оказался перед необходимостью что-то придумать. Я стал практиковать такой прием: вызывал к доске, не задавая никакого вопроса по домашнему заданию. Расчет был простой: тема урока известна; материал мною объяснен и прочитан дома по учебнику; не может быть, чтобы ничего не «зацепило», чтобы не возникло желания спросить, порассуждать, высказаться. Вот я и давал такую возможность.

– Есть ты и историческое событие, – говорил я, – попробуй вступить с ним, с его участниками в прямой диалог. Почему они действовали именно так? Почему всё это вообще случилось? Имеет ли то далекое событие влияние на жизнь нынешних людей?

В ответ – молчание. Я не ставил «двоек». Мне был важен прежде всего психологический эффект: (почти) взрослые люди встают «перед лицом своих товарищей», и им нечего сказать. Но какова природа этого молчания?

Постепенно я понял (или мне показалось, что понял) причину: она состояла в том, что в опыте моих ребят никогда не было потребности актуально отнестись к чему-либо, выходящему за рамки их повседневной, «натуральной» деятельности. Да, они могли соблаговолить снизойти к моим увлекательным и увлекающим усилиям, но начать относиться к моему предмету всерьез, как к чему-то важному и нужному для самих себя, готовы не были. И мне потребовалось время, чтобы такое желание возникло. Причем у всех – даже у тех, кому «тройку ставим, два в уме».

Я стал учить их видеть – не только глазами (это тоже надо уметь), но и разумом, воспринимая реальность не только эмоционально, но и интеллектуально, я бы сказал – культурно-исторически. Вспоминаю случай, который, думаю, оказался ключевым.

С группой восьмиклассников торопимся на поезд (едем на загородную экскурсию) и буквально натыкаемся на в дым пьяного мужика, в совершенно непотребном виде лежащего у пристанционного забора. И что прикажете мне как педагогу делать? Стремительно пройти мимо, «не заметив»? Возмущенно фыркнуть, многозначительно показав на него глазами? Разразиться язвительным комментарием?

Как ни ограничено было время, но мы остановились, и я попросил внимательно всмотреться в «это» и хорошенько запомнить, пообещав непременно позже обсудить увиденное. Собственно говоря, с этого обсуждения и началось глубинное взаимопонимание между мною и моими ребятами.

Мы собрались через несколько дней, и я попросил каждого рассказать, что он видел. Легко догадаться, что это были исключительно натуралистические подробности.

– Да, – сказал я, – у вас отличная зрительная память и отчетливая эстетическая позиция. Но вы воспроизводите фотографический стоп-кадр, вы – в лучшем случае – «оскорбленное зеркало». Давайте теперь попробуем всё-таки не просто вспомнить «картинку», а понять, чему мы были свидетелями на самом деле.

Мы проговорили несколько часов. Мы рассуждали о жизненной драме этого человека, о его семье и детях, о физическом и нравственном здоровье, о доле поступлений с продажи водки в государственный бюджет, о стоимости системы здравоохранения и пенитенциарных учреждений. Даже о том, могут ли мои юные собеседники представить себя в таком же состоянии. Говорили все и каждый. Монологично и наперебой. Я перестал быть учителем и превратился в одного из участников. Наконец, наступил момент расставания. И тут я сказал, что моя мечта – чтобы на моих уроках они всегда были такими же прекрасными, как сейчас. И что история дает им неизмеримо больше возможностей понять себя и мир, чем пьяный мужик под забором. Но ведь и он – тоже! С этого случая мы стали «коллекционировать» такие «многозначные впечатления», и оказалось, что их очень много: они встречались на каждом шагу – в школе, дома, во дворе. И постепенно выражение «пьяный мужик под забором» стало своеобразным (и понятным только нам) знаком многомерности и неоднозначности бытия. И теперь, много десятилетий спустя, делясь на традиционных встречах одноклассников событиями жизни, мы нет-нет да и помянем тот «подзаборный урок».

Вот теперь в самый раз начать разговор о «Левиафане».

Нам в этом фильме кто-то что-то показывает (рассказывает) или мы сами видим? А что мы видим? Что понимаем?

Судя по тому, как разгорелся сыр-бор, Звягинцев людей «зацепил». Но, прошу прощения, за какое место?

Разумеется, я читал критику – и позитивную, и негативную. И знаете, что меня поразило больше всего? То, что практически все рассуждения строятся вокруг именно образа «Левиафана» – этого двоякого (и двусмысленного) порождения человеческой фантазии: в одном толковании – обладающего чудовищной разрушительной силой морского дракона, который по соглашению с Богом подвергает жестоким испытаниям силу веры несчастного Иова, а во втором – по сути дела уже просто емкой метафоры, уподобляющей государство этому странному гигантскому живому организму-механизму, с которым простому маленькому человеку не совладать.

И именно потому, что об этом пишут все, встав стенкой на стенку в споре, насколько «левиафанна» современная Россия, я не стану об этом даже упоминать. На мой взгляд, предмет фильма гораздо шире и глубже своего эффектного названия, которое – хотели того авторы или нет – невольно задает вектор именно такого, пусть исключительно важного, но всё-таки неоправданно узкого восприятия их рассказа. За пределами внимания остается главное – тот рамочный социально-культурный контекст, то цивилизационное пространство, в котором герои не просто живут и действуют, но в котором они росли и взрослели, ходили в школу и становились теми, какими мы застаем их в кульминационно драматический момент (вспомним еще раз пьяного мужика под забором).

Фильм идет два с лишним часа, хронологически охватывает несколько дней, но остается моментальным стоп-кадром относительно предшествующей жизни, и логику показанных событий (во многом непоследовательную и ломаную) невозможно понять (а главное – принять), не понимая, как и почему смогли сформироваться такие характеры, такие отношения, такие нормы и ценности. За «деревьями» социально-политических коллизий и аллюзий становится незаметным «лес» – те культурные константы, которыми были заданы именно такие «правила игры».

И это легко объяснить – ведь зрители (и многие критики в том числе) сами, как и герои фильма, плоть от плоти и кровь от крови общей социокультурной среды. Взглянуть извне на героев (а значит, и на себя самих) очень трудно. Для этого нужно обладать навыками рефлексии – и личностной, и социальной. В хороших семьях и в очень хороших школах этому учат. Без постоянной рефлексии оснований собственной деятельности нельзя считать себя по-настоящему культурным (образованным) человеком. Но, возвращаясь к фильму, дело как раз в том, что все его герои – без исключения – некультурны и необразованны. Их воспитывали в плохих семьях (и их собственные семьи отвратительны), они окончили плохие школы (или учатся в таких). Сама их жизнь некультурна и пошла. Да, они – герои фильма, но среди них нет ни одного «культурного героя» – в культурологическом смысле слова. Они не несут в мир добра, любви, взаимопонимания. Они не умеют жить вместе, даже если связаны родственными или давними дружескими узами. Гоббсовская «война всех против всех» не только не преодолевается, но изо всех сил поддерживается и распаляется ими.

С этой точки зрения фильм «Левиафан» – выдающееся культурное достижение и подлинное культурное событие. Андрей Звягинцев поднес зеркало к лицу современной России – и она пришла в неистовство: частью в неистовый восторг по поводу впервые явленной правды о себе, частью – в столь же неистовый гнев по поводу публичного, на весь мир, предъявления этой правды (тут же объявленной гнусной ложью и клеветой на Родину-Мать). Между тем, в фильме нет ни слова о Родине: она дана образно – в дивных по красоте пейзажных съемках мурманского Севера. Повествует же фильм о людях и об их отношении к себе и между собой. И в этих отношениях бессознательно и невольно проявляется их отношение к Родине – они не любят ее точно так же, как и друг друга. Впрочем, Родины для них, строго говоря, просто не существует – они «имеют дело» не с ней, а с государством. Но, как учит история современности, чем «левиафанистее» государство, тем больше оно хочет стать Родиной.

К слову сказать, об этом писал Петр Чаадаев, которого государство (в лице Николая Первого) тут же объявило сумасшедшим, Александр Герцен, объявленный государственным преступником, Михаил Салтыков-Щедрин, не подвергнутый гражданской экзекуции за насмешки над Отечеством только потому, что изловчился жить в эпоху либеральных реформ.

Автор «Левиафана» тоже едва ли будет поощрен российским государством.

Я не думаю, что, уважая запрет, все российские школьники, не достигшие восемнадцати лет, не посмотрят «Левиафана». Надеюсь также, что компетентные органы не станут преследователь учителей, которые будут говорить со своими старшеклассниками об этом фильме. Хочу верить, что заметная часть школьников перечитает библейскую Книгу Иова и даже раскроет Томаса Гоббса. И будет совсем здорово, если не пьяный мужик под забором, а замечательное произведение киноискусства поможет им внимательнее и вдумчивее посмотреть на себя и на свою страну.

А умные учителя – помогут.



Социальные комментарии Cackle