Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+

Архив Видео Фото № 25 (108) от 22 декабря 2014 г. Подписка Редакция Контакты
1443114434144301442914428144271443214426144251442414433144231442214421

Социолог
Лев Гудков

Социальная психология

Пассивный залог массового сознания

Уже десять лет, как из печати вышла книга «Негативная идентичность», состоящая из работ известного социолога Льва Гудкова. Почти все они написаны на основе анализа материалов социологических исследований, проводившихся автором вместе с коллегами во ВЦИОМе в ключевой период становления современной России – в 1997–2002 годах. Предлагаем вниманию читателей фрагмент статьи «Комплекс жертвы. Особенности массового восприятия россиянами себя как этнонациональной общности».

…Центральное место в совокупности представлений о себе как членах этнической общности у русских занимают значения пассивной зависимости, определяющие характерную модальность (своего рода страдательный залог) для всех других дополнительных к ним значений коллективной самоидентичности. Это не набор разнородных определений, а именно система значений, задающая определенное понимание различных социальных проявлений. Так, например, самоквалификация «простые, открытые» – не просто знак социальной и культурной «бескачественности». Ею выражено отсутствие претензий на какую-либо автономию, групповую или статусную самоценность и самодостаточность (необходимые предпосылки гражданского общества, без чего невозможна выработка всей системы взаимных балансов сил и интересов – правовых, экономических, политических). Подобная норма самоопределения означает последовательное подавление импульсов к самостоятельности, выделению, активности, инструментальности или же их негативную оценку, требование лояльности к неопределенным «своим». Такого рода структуры обеспечивают согласие, регулируют порядок взаимодействия в обществе, уже утратившем свою жесткую традиционную структуру, пережившем ломку базовых институтов, – аномичном, массовом посттоталитарном обществе. Вместе с тем в этом обществе не сформировались другие системы институциональной регуляции, не завершились процессы модернизационной реструктуризации и гражданской саморегуляции. Подобные представления обеспечивают определенное демпфирование, гашение напряжений в социальной системе, где нет опосредующих образований между властными структурами и «населением», либо же они слабо развиты, находятся еще в зачатке.

Формирование коллективных представлений у русских о себе как объекте чужого, внешнего воздействия нельзя рассматривать в категориях причинно-следственных отношений, как будто бы вначале была некая захватническая, «оккупационная» власть (варяги, татары, самодержавие, большевики и проч.), воздействие которой в массовом сознании приняло вот такую форму. В определенном смысле подобное коллективное понимание себя является, напротив, упреждающим, конститутивным по отношению к практике многообразных социальных отношений. Это – активно действующая социокультурная структура. Комплекс жертвы – особый, очень эффективный механизм придания себе ценности, средство поддержания подобного модуса и его воспроизведения. Это не просто и не только компенсаторный механизм восполнения ущемленного массового сознания, это механизм, структурирующий восприятие реальности как отдельным индивидом, так и массой в целом. Ощущение себя жертвой возникает до появления конкретного «насильника» (который лишь занимает отведенные ему место и роль). Оно рождается в ответ на смутно ощущаемый дефицит гратификации, оснований для самоутверждения индивида (и соответственно других), связанного с его основной ролевой деятельностью, прежде всего – профессиональной.

Поэтому данный комплекс имеет не психологическую, а прежде всего социальную, институциональную природу. Однако распространяется он гораздо шире, охватывая как бытовые области поведения, так и более высокие, идеологические сферы – связи между подданными и верховной властью, символические отношения между странами.

Респонденты, которые разделяют отношение к России как к жертве, довольно слабо дифференцируются по обычным социально-демографическим или профессиональным признакам: расхождения между ответами людей с высшим и низшим образованием составляет всего 15% (в то время как у их оппонентов разрыв почти троекратный).

Социально-психологическим проявлением действия этого механизма конституции себя как жертвы (стечения жизненных обстоятельств, властей, других людей) является специфический набор хронических чувств, приписываемых окружающим, – сочетание астении, усталости и агрессии. То, что это «экспертные» оценки эмоциональных состояний других людей, не должно смущать: в данном случае они важнее, нежели собственные чувства респондента.

Эта странная усталость, о которой постоянно говорит более половины респондентов, коррелирует с идеализацией прошлого (совсем недавно называвшегося черной дырой, застоем, болотом) и жалобами на коррумпированную, криминальную власть, забывшую о людях. Она является непременной составной частью зависимого сознания людей, чувствующих, что их тащат, неправильно ведут куда-то. Откуда и ощущение непреходящей изнасилованности, вынужденности этой жизни, которая постоянно «достает» человека.

Комплекс жертвы – это не относительно случайные совпадения различных признаков и свойств, соединяемых нами в конструкцию национального характера, а устойчивый механизм ценностной трансформации и редукции. К его составляющим относятся:

1.Позитивная оценка снижения и упрощения ценностных качеств (любого рода рафинированности, сложности, разнообразия, культивируемости, достижения, целеполагания – «чем проще, тем лучше», «естественней», «ближе»). Она не тождественна нигилистической установке, хотя антикультурная интенция здесь отчетливо присутствует. То, что делает комплекс жертвы эффективным средством смыслообразования, заключается в изменении модальности оценки и понимания действия субъекта – переводе поведения из плана реального, целевого достижения или нормативного действия в план условного акта, возможного где-то и когда-то при наступлении таких-то и таких-то условий. Это означает сохранение несомненной, высокой значимости ценностей, определивших цели или смысл действия, но вместе с тем парализацию средств или норм их достижения, реализации, осуществления. Дело в данном случае не только в ситуации «зелен виноград». Комплекс жертвы работает как механизм, очищающий субъекта потенциального действия от каких бы то ни было пороков, разгружающий от недостатков, чувства неполноценности, ущербности. Напротив, он наделяет субъекта скрытыми и потенциальными достоинствами, тем более значимыми, что они практически не подлежат проверке реальностью, они нереализуемы, не могут переходить в план исполнения («Россия обладает такими ресурсами, природными богатствами, такими человеческими возможностями, как ни одна страна в мире»). И эти достоинства тем выше, чем выше жертва, чем сильнее субъективное чувство жертвы. В этом плане «простота» (открытость для возможного глаза – смотрите, у нас нет ничего за пазухой, ничего скрытого, сложного, непонятного, угрожающего) и «терпение» – не отдельные свойства или признаки, а взаимосвязанные и дополнительные характеристики описываемой здесь редукции. Этот комплекс (культурная форма) возникает не в результате причиняющих действий другого, а априорно конституирует другого как негативное начало, источник неприятного, беспокоящего или угрожающего. Соответственно, данный комплекс обеспечивает перенос на другого/других вытесняемого дискомфорта, возмущения и рессентиментной ярости из-за необходимости действовать самому (требований нормативного или инструментального поведения, мотивации достижения, вынуждающей шевелиться, крутиться) на значимого другого. Притом ценность этого последнего не признавать нельзя, в чем и состоит чувство амбивалентной зависимости от него.

2.Амбивалентная, с преобладанием негативной, оценка другого – власти, начальства, иностранца, чужака, но также и ближайшего партнера (от партнера в браке до коллег по работе, которые, как считает респондент, «получают в целом больше», чем он, сам респондент, то есть работают меньше, а получают больше). И чем значимее ценности, стоящие за фигурой другого, тем сильнее потенциальные негативные проекции на его образ. Материализация врага в этой схеме – не однократное действие, а функция самого комплекса жертвы. Враг (недоброжелатель, противник) – это тот, кто принципиально мешает или не обеспечивает, угрожает, противодействует состоянию «нашего» благополучия. Поэтому «враг» вторичен и малоконкретен. Его персонификации меняются в зависимости от обстоятельств, но расстановка сил и обстоятельств сохраняется. Легче всего это можно проследить на динамике массовых оценок политических лидеров, где «спасители» и «отцы народа» периодически превращаются в их врагов. Понятно, что культивирование сознания жертвы, всеобщей страдательности должно опираться на прямо противоположные обстоятельства – гордость за победу в войне, риторику подчеркнутой мужественности (национального героизма). Ее бытовым коррелятом становится демонстративная агрессивность в повседневности как способ (видимо, довольно архаичный) придать себе значимость, как выражение своей культурной позиции, параллель к которому – заискивание и прибеднение, жалобы на жизнь, снижение оценки своего социального статуса, хронический массовый пессимизм. То, что воспринимается как обиходное хамство, грубость нравов, невоспитанность, особенно у начальства, со стороны подростков, у ведущих массовых телевизионных каналов есть «культурные», семантически неслучайные коды поведения, которые принимаются и одобряются в обществе, понятны ему. Комплекс жертвы консервирует это разведение высокой и низкой власти, но не меняет общей аморфной нерасчлененности ее образа, ее патерналистского понимания в массе.

3.Изменение временной структуры представлений – мечтательная, ностальгическая идеализация прошлого и резко негативная оценка настоящего, конкретной ситуации действия, что в итоге парализует мотивацию и условия собственной активности.

В самом общем виде действие комплекса жертвы можно охарактеризовать как «профилактическое» подавление рационально-инструментального действия в ситуации коллективного советского заложничества, редукцию и снижение смыслового бэкграунда рациональности (культурного многообразия, обусловливающего многообразие и гибкость мотивов), структур, которые обеспечивают универсальную автономность и свободу индивидуального достижительного поведения. Комплекс жертвы и культурная недифференцированность, ценностная бедность являются коррелятами социокультурной системы постсоветского типа. Возможно, подобное сознание возникает как реакция на усиливающиеся напряжения в данной системе, как симптомы ее кризиса, распада ее институтов, не способных в условиях всё-таки увеличивающегося многообразия сохранять прежние формы регуляции.

Массовое сознание самым пассивным, нерефлексивным образом усиливает темный опыт насилия. С одной стороны, это происходит через систему позитивных санкций терпения и страдательности, отказ от самой мотивации достижения, культурное одобрение «возможностей», «неисчерпаемого потенциала» действующего, а не самого его целевого действия. С другой – это осуществляется посредством резкого дистанцирования от субъектов активного действия, разделения планов повседневной жизни и жизни коллективной, идеологизированной, в которой декларируется общность и приоритет «национальных» или, точнее, «державных» интересов. Между этими плоскостями некультивируемой частной, повседневной жизни и уровнем идеологии (социалистического строительства, формирования нового человека и «новой исторической общности людей», миссионерского сознания вплоть до трайбалистского чувства превосходства) лежит черная зона ценностной неопределенности. Здесь господствует умолчание и отсутствуют значения позитивного действия (реальных, практических гратификаций социального или экономического рода). Так что подобное действие воспринимается тут как почти анонимное, чужое, как неизвестно от кого исходящее принуждение извне.

В этом смысле возникает кажущийся парадокс. Смысловое оформление, интерпретация происходящего, актуальное наполнение коллективных представлений, придание им ценностного содержания производятся исключительно официальными инстанциями и полузависимыми от них СМИ. Только у консолидирующей системы, у власти, у бюрократии, начальства разного уровня есть язык выражения коллективных представлений.

Любая сверхрутинная активность в этой вязкой среде чрезвычайно трудна и требует на уровне повседневных отношений особых усилий. Выигрыш (обретение благосостояния, свободы действий, значимых позиций или авторитета) невозможен здесь как результат методического достижения, поскольку нет эффекта аккумуляции, наращивания ресурса, как это имеет место в «нормальных» странах. Но он может быть достигнут экстраординарным способом – с помощью «карьерного лифта», криминальными средствами, через эмиграцию и т.п. Отсюда появление комплекса защитно-оправдательных аргументов и представлений, подавляющих активность (русские, мол, «простые», «непрактичные») или драматизирующих дополнительные усилия («ради семьи приходится крутиться» и т.п. – характерно, что это не относится к работе на собственной даче, в огороде, гараже и др.).

Именно неразвитость институтов гражданского общества, опирающаяся на нормативно принятый порядок гратификации ролевой структуры, вызывает то состояние массовой неуверенности и постоянных жалоб на отсутствие «порядка», которое стало общим местом в исследованиях общественного мнения. У властей и у обывателя различное понимание ситуации, того, что такое «интересы общества», разные основания для политического согласия.

Отношение к своей работе как к повинности, неизбежному принуждению, от которого нельзя избавиться никому, но которое можно ослабить, мягко саботируя, халтуря, снижая продуктивность, интенсивность, качество труда, формировалось от поколения к поколению. Сегодня совершенно очевидно, что эта игра на понижение качества (собственного труда, своего существования, своего партнера) легла в основу национального характера. Она стала главной, причем негативной, социальной ценностью. Это касается и моральной стороны человеческих отношений.

Но позитивная транскрипция подобных отношений имеет тот же функциональный смысл, утверждая положительную ценность «бескачественного» понимания человеческой природы, всего некультивированного в ней, в том числе – витального, спонтанного, аффективного, непосредственного, прямого, «искреннего». Способность быть «нищим духом» обеспечивает если не блаженство, то, во всяком случае, более высокую адаптивность к требованиям репрессивной системы. А та, в свою очередь, рассматривает подданных исключительно как собственный ресурс, когда пресловутая «отеческая забота» сводится к тому, чтобы эксплуатация работника и вообще любого человека не превосходила определенных границ, за которыми человеческий (мобилизационный) ресурс станет невоспроизводимым.

Таким образом, комплекс жертвы есть реакция на процессы принудительной массовизации общества «сверху». Состояние «массы» в социальной системе возникает в данном случае не в ходе эмансипации (распада закрытых сословных структур) и формирования гражданского общества, опирающегося на ассоциации и институты, группы интересов, которые отстаивают и конституируют действия частного, прежде всего «экономического» человека. Данная разновидность массового общества – общество без частной инициативы и прав. Оно возникает в результате укрепления и распада тотально-бюрократической системы. Комплекс жертвы в нем – это перверсия частной инициативы, своего рода «нечистая совесть» несостоятельного частного человека. Чем сильнее выраженность данного комплекса, тем сильнее этнические проблемы в отношении других, уровень ксенофобии и националистической риторики.



Социальные комментарии Cackle