Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+

Архив Видео Фото № 25 (108) от 22 декабря 2014 г. Подписка Редакция Контакты
1443114434144301442914428144271443214426144251442414433144231442214421

Историк, культуролог
Александр Ахиезер

Диктат и смута

Раскол как фактор реформы

Перед вами – несколько страниц из богатейшего научного наследия выдающегося историка и культуролога А.С. Ахиезера (1929–2007). Его фундаментальный труд «Россия: критика исторического опыта» (1991) стала, без преувеличения, одним из крупнейших интеллектуальных событий того бурного времени. Публикуемый ниже текст – фрагмент статьи «Российская цивилизация – пути изучения» из сборника «Россия как цивилизация. Устойчивое и изменчивое» (М., Наука, 2007).

Специфика цивилизации проникает во все поры общества. Поэтому анализ хозяйственной и экономической деятельности может служить одним из путей выявления специфики российской цивилизации.

Хотя раскол в российском обществе возник задолго до появления либерально-модернистского идеала, выдвинувшего идею самоценности развития, тем не менее именно отношение к развитию выступает как основная проблема раскола. Реформы, требующие не только повышения экономической эффективности, но и выхода на путь органического развития, – многоаспектный процесс, затрагивающий все общество. Опыт российской истории показывает, что общество, государственная власть раз за разом не справлялись с этой задачей. Исторические исследования российского опыта в этой сфере, хотя их и нельзя признать достаточными, говорят об этом вполне определенно.

Одна из причин того, что Россия в конце ХХ века оказалась у разбитого корыта, заключалась в незнании нами собственной истории. Незнании и непонимании – непонимании принципиальном. Пример этого непонимания – история всех российских реформ: Ивана Грозного, Петра Первого, Александра Второго, Столыпина, Хрущёва, Горбачёва, Гайдара. Результаты этих реформ оказывались либо далекими от запланированного, либо диаметрально противоположными по отношению к ним, контрпродуктивными.

Интересно, что реформаторы практически не обращались к историческому опыту предшествовавших реформ, не интересовались историческим опытом. Складывается впечатление, что они боялись этого опыта, не могли его понять, осмыслить и поэтому попадали под колесо истории.

Для анализа этой проблемы можно использовать рассмотрение устойчивых ошибок реформаторов, которые являются результатом сложившихся в течение длительных исторических периодов культурных стереотипов, слабости общественной науки, слабости массовой способности противостоять архаичным представлениям, отвечать на вызовы истории.

Для реформаторов характерна осознанная или скрытая языческая вера в то, что применение насилия к исполнителям реформ – эффективное средство решения не только простых, но и все более сложных проблем. Выдвижение разрушения на первый план неизбежно ведет к росту дезорганизации, подрыву порядка, а следовательно, подрывает возможности реформ. Такому ходу событий способствует и стремление подчинить массовое поведение всех и каждого заранее заданной доктрине, например, введению рынка. Заблуждение заключалось в том, что якобы важен не путь к этой цели, не возможность бесконечных интерпретаций, необходимых для поиска эффективного пути, а воплощение идеального финала, ради чего надо использовать любые средства. Этим постсоветские реформаторы походили на большевиков, мало задумывавшихся над тем, что «любые средства» разрушают любые цели. В этом смысле большинство практикующих реформаторов России очень похожи друг на друга. Их путь крайне опасен, так как принципиально не сопровождается развитием адекватного интереса к скрытым рифам, о которые разбиваются вереницы реформаторских кораблей, не сопровождается осознание необходимости перехода от адаптации к расколу к его преодолению.

Стойко держится заблуждение, идущее от вульгарного материализма, что экономическая реформа есть основа развития общества, от которой зависит все остальное. Важно также обратить внимание на стремление отделить управление реформой от адекватного развития самих форм этого управления.

Над реформаторами витают архаичные предрассудки. Нужно отказаться от инверсионной веры в необходимость быстрого, моментального проведения реформ. Важнейшим препятствием к совершенствованию проекта реформ является, по старой российской традиции, формирование мифов о каких-то группах врагов, например, бюрократии. Причина этой точки зрения заключается в исторической традиции России, идущей с древнейших времен. Она – в социокультурном расколе между властью и народом. Отношение к бюрократии как воплощению зла нельзя признать корректным. Оно уводит в сторону от сути проблемы. Почему именно бюрократия, а не, например, рабочие и крестьяне, представляющие собой решающую силу реформ, от действия и бездействия которых, собственно, и зависит судьба замыслов реформаторов? Вера в козни врагов реформы, идущая из глубокой архаики, также толкает к насилию, вопреки поискам компромисса и единства. Необходимо преодолеть чисто технологическое отношение к реформам.

Все подобные ошибки – не результат недомыслия лично реформаторов, но проявление господствующего в российской цивилизации определенного типа культуры: стараться не преодолеть раскол, а приспособиться к нему как к неизбежному «нормальному» состоянию. А это, свою очередь, создает предпосылки к воспроизводству такого же раскола на следующем этапе. Например, знаменитая советская индустриализация происходила на основе имитации натурального хозяйства в гигантских размерах. При этом предполагалось, что этот натуральный монстр, лишенный механизма воспроизводства, может обеспечить развитие, прогресс. Абсурдность этой идеи обрекала на крах нашу промышленность, что и произошло на глазах современного поколения. Эта промышленность несла внутренний раскол между принципами натурального хозяйства и усложняющегося воспроизводства на этой основе, невозможности его сохранения без перехода к либеральной основе воспроизводства.

Не учитывали реформаторы и того, что исполнители реформ были носителями не инновационных, а традиционных ценностей. В конечном итоге реформаторы смещались к тем же традиционным ценностям, что выхолащивало саму возможность либерализации общества. Разумеется, в сфере конечных целей они могли при этом субъективно оставаться носителями либеральных ценностей. Однако вымывание либеральных средств превращало их в некий фантастический гибрид, что порождало, в частности, вакуум взаимопонимания между российскими и западными либералами.

Очевидно, для реформ нужен новый подход, новая идеологическая, культурная атмосфера, формирование нового научного основания, опирающегося на понимание раскола как исторической специфики российской цивилизации. Нужно осознание проблемного характера сложного общества. Необходим поворот к идеологии, ориентированной на личностное саморазвитие, на гуманизацию, на развитие нравственности, на квалификацию, на ответственность. Нужна работа общества над переходом к осознанию ценности саморазвития, включая развитие малого и среднего бизнеса, что выталкивает архаичную личность на диалог с обществом. Реформы требуют изменения самих основ методологии реформирования.

Конкретный анализ неудач реформ приводит к пониманию следующего тезиса: то, что условно можно назвать «ошибками реформаторов», в действительности коренится в культуре массовых исполнителей, в цивилизационном фундаменте страны. В основе реформаторских неудач лежит мощный пласт традиционных ценностей. Например, реформы Александра Второго не только не поддерживались крестьянами, но и сама сущность проекта не была ими понятна, так как их идеалы лежали не в сфере изменения государства, замены одной его формы на другую – их ценности носили догосударственный характер. Реформы же, проводимые в рамках государства, традиционно рассматривались крестьянами как попытка очередного обмана. Крестьянская реформа 1861 года постепенно привела к отходу государственной власти от ценности общины, что имело следствием, пусть и не сразу, обострение раскола между высшей властью и крестьянством (т.е. практически со всем населением), к отпадению общины (сельского общества) от государственности. В конечном итоге, сползание высшей власти к либерализму привело, во-первых, к падению государственной власти и царя, во-вторых, к инверсионному согласию на возврат к крепостничеству в советское время в формах, перед которыми старое крепостничество – «детский сад».

Анализ показывает, что общий раскол сил в стране на протяжении реформ был однотипным и мог быть описан в терминах расколотой цивилизации. Преобладание взаимоотталкивания над взаимопроникновением между народом и властью, между интеллигенцией и народом, и, одновременно, властью, между ценностями архаики и ценностями развития, между ценностями конфликта и ценностями консенсуса и т.д. до бесконечности – это раз лишь разные стороны одного и того же социокультурного раскола.

Все попытки реформ можно рассматривать между полюсами дуальной оппозиции: неспособностью субъекта стать на путь реформ из-за господства ценностей статики – и осознанием жизненной важности реформ. Найти меру, тонкий и хорошо продуманный маршрут достижения намеченной цели еще никому в России не удавалось, что и стимулирует возможность сползания общества к катастрофе. Иначе говоря, единственная проблема, перед которой стоят реформаторы, – это решить неразрешимую задачу: найти синтез между исторически сложившейся недостаточной способностью изменяться и необходимостью обеспечить свою выживаемость через изменения. Иные традиционные задачи реформаторов, например, обеспечение роста благосостояния, не являются самостоятельными, но входят как элемент в сложную иерархию решений, которая и должна строиться как основа проекта реформы.

Анализ специфики российской цивилизации показывает, что задачей реформ должно быть прежде всего преодоление социокультурного раскола, о котором в стране писали еще в позапрошлом веке. Он противостоит развитию коммуникации, общению, консенсусу внутри общества, достижению общих задач и целей интеграции. Но одновременно он может стимулировать формирование в обществе отношения между властью и народом как отношения с фактическим преобладанием взаимоотталкивания и взаиморазрушения. Опасность раскола заключается в том, что его дезорганизующая функция приводит к следующему: попытки решать все более сложные проблемы берет на себя поочередно каждый из полюсов дуальной оппозиции.

Иначе говоря, для российской цивилизации характерна власть, разочаровавшаяся в народе, неизбежно склонная в силу своего одиночества сползать к авторитаризму, и народ, разуверившийся во власти, склонный в силу своего одиночества сползать к смуте. Эти сменяющие друг друга противоположные попытки постоянно бежать со всех ног на одной ноге опасны и утопичны.

В российской цивилизации не произошел исторический переход в некоторую относительно завершенную, устойчивую стадию. Не сложилась сбалансированная система ценностей власти и народа, что должно было открыть путь к совершенствованию культурного основания, организационных форм для повышения эффективности решений через интенсивный диалог. Это создает предпосылки для воспроизводства внутри цивилизации состояния суперцивилизационного раскола между традиционными и либерально-модернистскими достижительными ценностями. Российская цивилизация остается проблемой всех и каждого включенных в нее людей.

Специфика цивилизации российского общества заключается, таким образом, в многоаспектном расколе, в недостаточной массовой способности его преодолеть, в недостаточном осознании элитой его существования. Поэтому специфику исторической динамики можно описать через дуальную оппозицию: либо раскол в его крайних и опасных формах, господство взаимоотталкивания – либо стремление к взаимопроникновению, минимизирующему такую опасность. Исторически раскол возник между монологическими типами решений, идущих от высших уровней управления, и решениями диалогического типа, идущими от низших уровней. Это вовсе не означает, что диалогизм и монологизм жестко закреплены за этими полюсами. Они не только противостоят, но и пронизывают друг друга, как бы пытаются втянуть в себя ценностный уровень противоположного полюса. В той или иной форме это может иметь место в любом обществе. Господство монологизации на том или ином историческом этапе есть результат социокультурной слабости альтернативного варианта развития государственности.

В то же время скрыто развивается медиация (логика порождения новых смыслов), в тенденции размывающая раскол и противостоящая инверсии. Медиация мышления и деятельности постоянно вносит микроизменения в общество, закладывает потенциал качественных изменений цивилизации. Модернизация возможна только на основе медиации, которая может иметь место лишь как результат наращивания субъектом своих собственных способностей, потенций, включая способность освоения ценностей истории и культуры всех цивилизаций.

Раскол российской цивилизации есть одновременно раскол между господством экстенсивных и интенсивных решений. Этот тип раскола сложился между соответствующими типами решений. Если в ХХ веке было две имманентных национальных катастрофы, а природа породивших их противоречий не изменилась, то нет основания ожидать, что знаменитый «авось» не позволит вновь воплотиться этой возникающей традиции. Усложнение общества – не линейный процесс, это требует соответствующего совершенствования массовых решений. Выживать в условиях нелинейности – значит непрерывно искать, формировать изменяющуюся меру внешних и внутренних отношений «субъект – (со)общество». Осознавать необходимость мыслить в усложняющемся мире. Разумеется, это трудно. Выживут в усложняющемся мире лишь те цивилизации, в которых люди способны напряженно наращивать способность принимать все более эффективные решения на интеллектуальной основе.



Социальные комментарии Cackle