Газета для родителей и учителей
Издаётся с 2003 года
вести образования
18+

Архив Видео Фото №6 (89) 12.03.2014, Индивидуальное развитие Подписка Редакция Контакты
141861418514184141831418214181141801417914178141871417714188


Анастасия Чеховская

Зеркало русской индивидуальности

Квинтэссенция индивидуализма из курса школьной литературы – это подвиг самопожертвования во имя общества.
Школа может свести с ума. Пока одноклассники, воспитанные в русле дворовой морали, учат ребенка «не отсвечивать», школьный психолог, начитавшийся популярной литературы, транслирует идеи личностного роста, а учительница рассказывает детям о довольно своеобразных персонажах девятнадцатого и двадцатого века.

Девятнадцатый век: от «лишних» людей до «очарованных странников»
Говоря об индивидуализме в литературе для школьников, хочется начать с отправной точки – книги Поля Реньяра «Умственные эпидемии». Прекрасная книга, не потерявшая своей актуальности с 1889 года. Реньяр – французский физиолог, издавший сборник работ по материалам лекций, прочитанных им в Сорбонне. Из аннотации: «В очерках анализируются различные формы умственных эпидемий, имевших место с XV по XIX века. Автор дает подробное описание исследуемых явлений и доказывает существование связи между исторической эпохой и формой, которую принимает та или иная эпидемия – колдовство, морфинизм или мания величия». Девятнадцатый век, по мнению Реньяра, это век мании величия. Век индивидуалистов всех сортов – от милых эксцентриков до душевнобольных, от филантропов до маньяков-убийц, от ученых-исследователей до цензоров-душителей.
«Если мы обратимся к статистике, то увидим, что либеральные профессии более предрасполагают к горделивому помешательству, чем другие, а среди них на первом месте стоят те отрасли, которые сопряжены с наибольшим риском и требуют от человека наиболее интенсивной борьбы. Во главе них стоят актеры, затем адвокаты – одни вечно стремятся создать гениальную роль, другие увлекаются быстрым успехом, который им сулит политическая арена. Тотчас за ними следуют лица духовного сословия, которые, по-видимому, не всегда бывают лишены честолюбия, затем идут профессора и литераторы».
Ничего удивительного, что литература девятнадцатого века не только создает положительный образ человека исключительного, черпая примеры из жизни, но и пытается осмыслить, что из себя представляет этот человек, и даже определяет границы, выйдя за которые, человек становится нелюдем. Наращивается терминология, нащупываются метафоры, рождается опыт проговаривания нового опыта в пространстве художественного произведения. И если рассматривать школьную литературу под этим углом, то нам легко выставить романы по ранжиру – от депрессивного, пессимистического отношения к «лишним людям» до гипоманиакальных восторгов по поводу «людей будущего» и прочих «пассионариев».

Понимая механизм трансформации умов
Между Базаровым (1862) и Раскольниковым (1866) всего четыре года. Любопытно посмотреть на прототипы главных героев. Прототипом Базарова был сосед Тургенева Якушкин – врач, социал-демократ, связанный, как тогда считалось, с революционерами. Вторым – врач Дмитриев, позже сосланный в Сибирь. Есть в нем черты «неистового Виссариона» Белинского, Добролюбова и Бакунина – одного из основателей и теоретиков анархизма. У Раскольникова, традиционно считается, было четыре прототипа. Первый – профессор истории и родственник Достоевского по фамилии Неофитов. Второй – московский дворник-убийца. Третий – Наполеон. А четвертый – французский офицер, убийца-интеллектуал Пьер Француа Ласьер, который возложил вину за свои злодеяния на общество. Все они, за исключением, пожалуй, дворника, – из одной реньяровской «коробочки». Это все индивидуалисты деструктивного склада – разрушающие себя, своих ближних или, если хватает сил, общество. Индивидуалисты, стремящиеся на самый верх социальной лестницы, тщеславные, падкие на роскошь. Все эти «ниспровергатели устоев» должны были казаться кроткому и законопослушному обывателю девятнадцатого века как минимум бесноватыми, а как максимум – достойными смертной казни.
Но есть и другой тип героя. Если вспомнить Лескова, опиравшегося, с одной стороны, на свой журналистский, репортерский опыт, а с другой, на народные типажи, мифы и акафисты, имевшие хождение в крестьянской среде, то его герой-индивидуалист – это человек, который сам себя не чует, он вещь в себе, загадка. Он мифичен и апокрифичен, он служит обществу на манер жреца, богатыря и наделен потому некой сверхсилой. Несмертельный Голован спасал людей от морового поветрия, не боясь умереть. А когда заболел, то – в традициях славянской аграрной магии – отсек косой часть своего бедра с язвой и бросил его на землю. «Народный индивидуалист» – это получеловек-полудух, питаемый земными соками и посылаемый высшими силами для служения обществу. В «Очарованном страннике», кстати, становление индивидуальности героя четко проходит от полюса «греха эгоизма» до полюса «святости и служения». Стоит добавить, что и у Достоевского произошел внутренний переворот – и персонажей потянуло к народу и «осознанию общности судьбы».
Итак, деструктивный индивидуалист а-ля Реньяр не принадлежит себе – его раздирают страсти и инстинкты. Точно так же не принадлежит себе индивидуалист-созидатель а-ля рюсс, который существует между непознаваемым миром и обществом. Индивидуалист раскаявшийся несет, как медаль, свое чувство вины и возвысившего его над другими горького опыта. Он любит поучать и каяться. В общем-то это дает ему возможность и в общество встроиться, и пространство вокруг себя на свой лад преобразовать.

Двадцатый век: от Остапа Бендера до интеллектуалов-исследователей
Уже в конце девятнадцатого века «очарованных странников» сменили очарованные бомбисты и любители парных самоубийств. Личная сила, индивидуальность стала проговаривать себя через суицид, который превращается в ту смутную пору практически в перформанс. Это истерическая потребность прокричать о себе, быть услышанным и запомненным, принести свою жизнь в жертву вниманию стала еще одной умственной эпидемией. Но, к счастью, юмор и здравый смысл обывателей побеждают все. Есть отличный фельетон Власа Дорошевича «Декадент». Он о том, как две дамы в поезде встретились и разговорились о насущном – о мужьях и женском счастье.
«И каждый декадент, заметьте, тем кончает, что на богатой купчихе женится. Просто для молодых людей способ судьбу свою устроить.
– Ужли каждый?
– А которому не удастся – на купца фальшивый вексель напишет. Пишет, пишет декадентские стихи, а потом, глядишь, на вексельном бланке чужую фамилию и подмахнул.
– О, Господи! – вздохнула брюнетка, – а я думала – антихристы!
– Женихи, а не антихристы. Я так думаю, голубушка, что есть декадентство это самое – ничто иное, как просто к купечеству подход».
Из фельетона следует, что декадент не индивидуалист, а «человек, как все», просто хитрый и юродствующий. Отрицание как защитный механизм…
Две войны и три революции оставили школьному курсу литературы индивидуалистов одного лишь типа – людей, которые, не жалея себя, пекутся о народном благе миллионов и готовы ради этого блага убить людей в количестве от одного до нескольких миллионов. НЭП породил индивидуалиста-мошенника а-ля Остап Бендер. Индустриализация – наделенного сверхсилой богатыря Стаханова и женщин – «ломательниц устоев», бытовых бунтарок и в то же время мощных строительниц женского советского мира – многоплодных, трудолюбивых, счастливых от возможности жить в СССР и трогательно неприхотливых в быту. Великая Отечественная война дала нам героев, погибающих ради победы и мира, великих воинов. Послевоенная литература – гуманистов. В шестидесятые герой-индивидуалист – это герой-интеллектуал, отважный исследователь. Вот почему самые блестящие советские фантасты творили именно в то время, создавая для общества картину прекрасного, гармоничного и безнадежно утопичного будущего, которое позволит человечеству встретить братьев по разуму. Если бы инопланетяне пробежались по газетным заголовкам того времени, то решили бы, что власть в стране захватили гипоманиаки. Ключевая фраза того периода – «бросать вызов». Человек бросает вызов космосу, природе, смерти и проклятым поработителям-империалистам – вот оно, эхо тридцатых, когда поворачивали реки вспять и перекраивали свою страну. Жаль, что те, кто бросал вызов природе в шестидесятые, стали лишними людьми в девяностые.
И вот уже, глядя и на депрессивные семидесятые, и на наивные восьмидесятые, понимаешь, что существует один и тот же набор индивидуальных качеств, которые тасуются, как карты в колоде, и каждая эпоха выкладывает нам свой пасьянс. Но какой бы ни была эпоха, на смену бунтарям, разрушающим устои болтовней или силой, всегда приходят те, кто служит обществу. Каким бы ни был герой-бунтарь, он либо встраивается в систему, либо у него срабатывает программа самоуничтожения.

Двадцать первый век: от одиночества в сети до сетевых сообществ
Наше время – время сетевого, группового взаимодействия. Рефлексировать в литературе на эту тему начали еще в девяностые. Но киберпанк, который не стал и вряд ли станет частью школьного курса литературы, не привнес в эту тему ничего нового. Хотя и там – с точки зрения истории индивидуализма – нет ничего нового. Интеллектуал-анархист против Корпорации – это тот же Михаил Бакунин, просто в профиль. Романтизация хакеров, желание видеть в них существ мистических, чьи способности превосходят способности обывателей, а потому гении-технари либо несут смертельную угрозу, либо служат на благо общества – этот жанр работает без скрипа. Никаких сюрпризов. Пожалуй, интереснее всего было бы почитать, как индивидуалисты становятся «групповой социальной личностью», что теряют, а что приобретают. Но к тому времени, когда эту книгу напишут и предложат школьникам, я буду деятельной улыбчивой пенсионеркой – буду постить в Фейсбуке (в будущем там останутся, ясное дело, одни только пенсионеры), что в битве индивидуализма и коллективизма всегда побеждает уважение к чужому личному пространству.



12 марта 2014 г.
Социальные комментарии Cackle